Может, если бы сбили Григория в самом начале войны, то и вправду ничего бы другого в нутрях не осталось. Может, если бы начали по-настоящему бить, знал бы тайну военную – выдал. Он железный не весь. Только он ничего не держал за зубами и не мог ничего предложить на продажу. Разве только себя самого. Нужен был весь его аппарат, руки-ноги, мозги, а все это ломается непоправимо, если мучить всерьез. Он, Зворыгин, не сильный, не Лазо, перенесший огонь, он живой. Он, быть может, и подл, но по-своему, для себя самого неожиданно подл, и по-своему подл Степаша – измышляющий, как бы ему и живот сохранить, и не взять на себя нашу братскую кровь. А для них человек по линейке расчерчен. Убивать и насиловать естество по линейке, в перчатках, отстраненно, с позиций науки в отношении червей и бактерий – это и означало для всех этих фюреров быть сверхлюдьми. Обдирать человека как липку и видеть существо еще меньше и слабее себя.
– А все-таки вы станете, Зворыгин, хорошим инструктором наших курсантов. Вы научите их хорошо убивать. – Изогнулись блудливые бабские губы в улыбке какого-то тайного знания.
– Это как – из-под палки? Так ведь если ломать меня будете, руки-ноги сломаете. Ну а впрочем, давайте. Если вам их не жалко, сосунков, что от мамкиной титьки отрывает ваш фюрер на заклание нам. Это я на земле куль с дерьмом, а за ручкой машины я дам инструктаж – кто из нас будет жить.
Во мне была необъяснимая уверенность, что я не отрываюсь от России навсегда. Я забрался в «Железную Анну»[59] и смотрел сквозь квадратный, обрамленный алмазною крошкою иллюминатор на сияющий русский ледник. Беспредельная снежная степь от конца и до края была изуродована грязно-бурыми кратерами, как будто заржавевшими от крови и дерьма; там и сям коченели обгорелые черные остовы танков, самоходок и грузовиков, но чем дальше на запад мы плыли, тем обильней валил снег забвения, засыпая воронки, покрывая пушистым светящимся саваном груды немецкого и советского металлолома, превращая в свою белизну, чистоту, пустоту вереницы и россыпи ископаемых винтомоторного века – вместе с заледенелою кровью и мороженым мясом их наездников и пастухов, кислотой разрядившихся аккумуляторов и надтреснутыми циферблатами, показания которых дают в сумме ноль.
После того как красная клокочущая масса перевалила через Днепр, после того как наше контрнаступление захлебнулось и обескровленная Группа армий «Юг» покатились по этой накренившейся снежной равнине на Запад, я получил приказ Oberkommando передать свою измотанную группу под начало гауптмана Шноррера и вылететь в Берлин. Также в Рейх были призваны рекордсмены Баркхорн, Ралль, Гриславски, Гризманн, Батц и Вальдман. Нескончаемым, будничным воем наполнилось небо над Гамбургом, Бременом, Дюссельдорфом, Ганновером и, конечно, Берлином. Над имперскими сооружениями исполинских размеров, над заводами Юнкерса, Майбаха, Порше и Круппа, над жилыми массивами, над кроватками новорожденных стояло пожарное зарево, говоря ветеранам Восточного фронта: вы нужны теперь здесь, в изначальном, родном нашем небе; говоря: нас теперь убивают самих. Так что я точно знал, что меняю ареал обитания надолго, что теперь буду рушиться на огромные выводки королевских «ланкастеров» – переполненный чистой, здоровой человеческой ненавистью и разогнанный праведным гневом на полчища островных людоедов, пожирателей наших детей. Если б я извивался на адовой сковороде комфортабельной совести, я немедля бы уговорился с собой, что теперь для меня началась совершенно другая война – справедливая, богоугодная, русская.
Старый транспортный «юнкерс» дрожал на воздушных ухабах, заставляя сидящих во чреве прочувствовать хрупкость, ненадежность железных костей, переборок, обшивки и… будущего. Устоит ли оно под обыденно-жертвенным натиском красных, не проломится ли, открывая дорогу воздаянию, аду. Не имеют значения новые выводки «тридцатьчетверок», нескончаемые косяки народившихся «ЛаГГов» и «Яков», подымаемых в небо отменной натасканной молодой жадной порослью; не имеют значения сепаратные переговоры имперских министров с акционерами Соединенных Штатов и Британии: может, все же пожмем руки в белых перчатках, пока Deutsches Reich – еще сила, а то некому будет построить плотину на пути Большевистской Орды.
Мы, немцы, захотели стать самой природой, правой лишь потому, что она – абсолютная сила, и мы ею стали, а на природное явление законы дипломатии не действуют: ну какой может быть «здравый смысл» и какие сепаратные переговоры с Кавказским хребтом, ледником, ураганом, лавиной?
