– Но вы среди этих людей – самый большой оригинал, – сказала Тильда мерзлым голосом и посмотрела на меня с таким брезгливым отвращением, как если бы я оказался бессилен как мужчина. – Вы не боитесь, не колеблетесь. Вы просто отчаялись оживить свою душу. Если вы умираете как человек, то пускай и все немцы умрут?
Зворыгин промок и продрог. Зачугуневшие, негнущиеся ноги в чужих, не по размеру сапогах как будто бы сами собою месили раскисшую желтую грязь. Большими мохнатыми хлопьями, обильный, невесомый, падал снег, но тотчас превращался в слякоть на изрытом давнишними воронками асфальте. Реглан не вернули – в одной гимнастерке он, наверное, и до зимы не дотянет, околеет, как только ударит настоящий куржак.
Напрягая до рези глаза, разглядел сквозь пушистую снежную мглу однонаправленное вязкое движение – вереницу, несметь наших пленных. Вот и слили его со своими – пехотой.
– Хальт, хальт. – Пожилой конвоир зацепил его сзади за локоть, не давая Григорию влиться в колонну, и Зворыгин, недоумевая, стоял и смотрел, как солдаты его побеждающей армии многоногим, обутым в опорки, гимнастерочным, серошинельным нескончаемым гадом заползают в ворота глухого забора.
Растянутые в редкую цепочку конвоиры подстегивали пленных возгласами «Лос!», из наполненного сизой мутью квадрата ворот доносились пыхтение, хрипы и грохот невидимых железных механизмов, как будто пережевывающих порции красноармейской человечины.
Осознание того, что посадят в телячьи вагоны и утянут за тысячу верст, раздавило его. Приказную немецкую речь слышал он точно из-под воды, пока кто-то из ближних конвоиров не крикнул: «Пилотен!», отделяя его ото всех остальных, и по этой команде Зворыгин побежал за какой-то согбенной гимнастерочной серой спиной – в разведенные злые пары, поразившись и не поразившись тому, сколь готовно, покладисто припустил по дорожке к вагонам, семеня, пригибаясь, сберегая зудящую голову от удара тяжелым прикладом, предвкушая всем телом ожог от секущего воздух кнута, так, как будто в хребте изначально было что-то такое, что теперь заставляло немедля отзываться на этот немецкий подгоняющий лай, и не нужно в него было это послушание вколачивать.
На бегу он увидел родной паровоз с характерным коническим рылом, но с привинченным к борту нерусским серебряным номером, а потом уже стену товарных вагонов, и уже подпихнули Зворыгина карабином к распахнутой пасти телятника – подтянулся остатней, зачаточной силой и шагнул в ледяные просторные недра, огляделся, нашарил в полумраке глазастые бледные пятна и еще не успел оползти по стене на седалище, как вагон с мерзлым лязгом задраили наглухо.
Это был идеально герметичный вагон, чрезвычайно удобный для мертвого груза и пыточный для человека. Заводской холодильник для мяса, обитый кровельным железом изнутри, что исключало всякую возможность выбраться наружу. Странно было Григорию, что вагон гнали «порожняком» – не набили людьми его так, чтобы ни уголька не сгорело впустую из расчета на каждый кубический сантиметр вместимости. Ведь должны были ехать стоймя, в три наката, а тут вдруг такие удобства. Как будто никто из посаженных в этот вагон не должен был сдохнуть, пока не прибудут на место.
Паровоз бросил в чуждую даль нестерпимо паскудный гудок, по цепи прозвенели стальные сочленения вагонов, заскрипели, плаксиво заныли, загремели на стыках колесные пары, а вагон был с краями налит тем свинцовым молчанием, когда все слова сказаны, все проклятья испущены, зубы стерты в бессилии злобы и гнева на себя самого и все тайные слезы стыда, унижения, смертной тоски уже выплаканы.
– Эх-хы-хы-хы-хы-и-и! Что ж мы, братцы, как скот бессловесный? Кто тут есть, назовись! – не стерпел немоты и взмолился с веселым отчаянием кто-то. – Вместе нам уж теперь до упора… это самое… жить.
– Дох-ходить! – отозвался кто-то из глубины.
– Это рано ты, рано собрался! Лично я им последнего слова еще не сказал! Звать Илюхой меня, лейтенант Бирюков, сбит под Каневом в августе этого года. Сбили, как куропатку! – протяжно заныл сквозь сведенные зубы начавший разговор человек.
– Лейтенант Садулаев Шамиль. Подожгли под Черкассами…
И как будто поднявшейся к горлу, накопившейся в каждом горючей водой проломило плотину, переборки незримые между молчальниками:
– Сержант Вакульчик, Ромка. Двадцать пятый гвардейский, слыхали? Ну Пикалов, Овчинников… шесть героев у нас! А меня… в первом вылете!
– «Взлет-посадка», понятно.
– Наш комэск, капитан Кушнарев, нас берег: погоди, говорит, желторотики. Ну а мы: сколько можно? Уж какое по счету боевое задание без нас. Мы рвались – мы хотели их бить, как Зворыгин. А еще об заклад я побился с дружком, кто из нас раньше счет свой откроет. Ну и вот я – открыл…
