– Я дерусь с сорок первого года! У меня восемь звездочек, не считая шести, сбитых в группе! – распалившись, замолкнуть не мог Бирюков. – Я считал себя, в общем, способным. С Белостока такие прошел пляски смерти – и хоть бы мне хны! Два подбоя на двести четырнадцать вылетов! Больно, стыдно, обидно. Наскочил на зенитки по-глупому – вот сейчас, когда мы уже в целом господствуем!
– А я тут младший лейтенант Соколиков Сергей!
– А мы – капитан Селиванов Иван и Алешка Ефимов. Погоди, это что же, мы все – летуны?
– Что же это вас так, капитан, удивляет? – сказал из угла кто-то старый – охриплым от молчания, слабым голосом человека, привыкшего повелевать. – Немцы, как вам известно, весьма педантичный народ. И сдается мне, что не случайно они сделали эту селекцию. Потому-то и едем мы с вами, так скажем, с возможным комфортом. Ну, позвольте представиться. Полковник Ощепков Семен Поликарпович. В последнюю кампанию командовал дивизией. Сбит в бою на Великобукринском плацдарме – классным асом, который ушел от меня замечательной бочкой на горке и вообще скользкий был, как сазан. Но один из крылатых почему-то молчит. Не желает делиться стыдом и позором?
И Зворыгин – единственный, кто еще не назвался, – ощутил на себе взгляд неведомого человека, чья сухощавая фигура едва виднелась в тряском полумраке. Этот старый комдив неотрывно смотрел на него одного – разумеется, тоже не видя его залубеневшего позорного лица, но как будто почуяв уже, угадав: не желает Зворыгин себя называть и развенчивать, что ли, – точно пасть со своей высоты было много больнее ему, чем любому другому и всем вместе взятым вот здесь. Да и всем вместе взятым, наверное, будет стыдно и мерзко услышать, что он – «будь таким, как Зворыгин» – упал. И Зворыгин подумал, что теперь никакого единства у них быть не может: никого из них ниже земли не опустишь, разве что метра на два, а общий смертный страх и одинаковое унижение скорей разъединяют, а не сплачивают. А еще через миг воспротивился собственной мысли: неужели спаявшее их в эскадрильях и ротах безусловное, ясное чувство совместного боя обрезается пленом, как бритвой?
– Зворыгин… Григорий, – вытягивая собственное имя из нутра, словно проглоченный длиннющий жирный волос, взрезал он до живого, горячего всех.
– Ты это брось, отставить! Некрасиво! – проскрипел, будто тронув саднящую затесь на теле, назвавшийся Бирюковым летун. – Хватит, понял, шутник?! Через край нашутились. Хоть режь – кровь уже не течет. Тот Зворыгин сейчас за всех нас фрицам головы в небе отвертывает.
– Зворыгин он, Зворыгин, – уверил всех Ощепков таким голосом, как будто он не только разглядел, но и узнал Григория в лицо, и не было в его усталом голосе ни гнева, ни тоски, ни жалости, ни боли, ни презрения. – Почему же вам это представляете невероятным? Да уже по тому, как он долго не хотел называться и берег нашу нежную психику, нашу веру в него, совершенно понятно: не шутит. И потом – что такое Зворыгин? Я, например, о баснословной его силе только слышал. А что написано в газетах, так это каждый здравый человек обязан делить на два, если не на десять. Был, знаете ли, в ту, Германскую, войну такой донской казак Козьма Крючков, всенародно известный в России герой. Были тыщи лубочных картинок с Крючковым – на коробках конфет, папиросах… А все, что он сделал, – со страху пырнул своей пикой какого-то немецкого драгуна.
– Так что же, «Правда» наша врет?
– Полагаю, что «Правда», конечно, не врет. Но вы – способный летчик, Бирюков, и вот вы здесь. И товарищ Зворыгин – всего-навсего тоже способный летун. Так, товарищ Зворыгин?
– Жалко мне… – отозвался Зворыгин с полынной усмешкой, – что вы меня, комдив, ни разу в воздухе не видели. И никогда теперь уж не увидите.
– Ну во-первых, Зворыгин, может статься, увижу еще, – ответил Ощепков, словно осумасшедшев. – А во-вторых, я, кажется, уже имел такое удовольствие. Вы тогда еще были, конечно, зеленый совсем – сыроват против нашего брата-испанца. Не помните? Тридцать девятый год, июнь, аэроклуб имени Чкалова…
– Радилов! – подхватил Григорий, как собака брошенную кость. – А ты… то есть вы… вишню жрали еще из пилотки. «А ничего мальчонка кувыркается» – вы! вы!
– Вот так и я попал в историю, Зворыгин.
– Так вас же вместе… вроде… всех…
– В шпионы германской разведки? Был и я этим зверем в человеческом облике. Перед самой войной вернули имя, звание, награды…
Дальше ехали в окаменелом молчании – как будто признание знатного, по фронтам от Кубани до Мурманска прогремевшего сокола в самом деле явилось добивающей каплей в довесок к тому, что уже насочилось под кожу ушибленных оземь двадцати человек. Монотонно дадакая, грохотали колеса на стыках, ломали с одинаковой легкостью всех, от Зворыгина до желторотого Ромки Вакульчика, закопченного в первом же вылете; разбивали бесчувственный череп обратным отсчетом секунд, забивали людей, точно гвозди, в предопределенность: да-да-да, да-да-да, вас теперь больше нет.
