Соколиный рубеж полностью

Из соседних вагонов вываливали на промерзлый бетон трупы наших. В клеевую какую-то массу смешались команды на гортанном немецком и ломаном русском – все тонуло в ползучем, спотыкавшемся шарканье. Под рассохшимися сапогами, опорками еле-еле виднелся перрон, и они, летуны, продвигались в хвосте этой смертной колонны, которая уползала в проход между рослых решетчатых вышек с угасавшими после ночного каления глазницами прожекторов.

Бирюкова держали в клещах – чтоб не кинулся за избавлением на пулеметы, потащив за собой под покос остальных, что пока что не чуяли или уж навсегда потеряли способность почуять скоротечную радость звериной свободы.

Летчик в массе – скотина выносливая. Все они, двадцать душ, были крепки еще и как будто даже с остатком былого нагула – молодые отличники БГТО, чемпионы своих округов по метанию гранаты и боксу, – но уже как бы вылиняли из лица, как бы внутренне выстыли от тоски безысходности и безотчетного страха. Зворыгин угадал Ощепкова средь летчиков по белой седине коротко стриженных волос: ничего не осталось в сухом, невысоком комдиве от того молодого, распертого чкаловским чувством всесилия вороного красавца, который тем летом потешался над будущим бывшим Зворыгиным, улыбаясь глазами ни с чем не сравнимому счастью быть сталинским соколом, выбирая из синей пилотки переспелые вишни и сплевывая красномясые косточки так, словно те были просто обязаны дать под ногами ростки. Лицо с красивым хрящеватым носом и твердо загнутыми челюстями было обожжено, как горшечная глина в печи; высокий лоб наискось перерезала кривая морщина сосредоточенного мертвого раздумья, от крыльев носа к уголкам навеки горько сложенного рта стекали такие же резкие складки, и было видно, что они уже не сдвинутся – что никогда не засмеется он, как прежде. И это сделалось с Ощепковым давно, не от немецкого теперешнего плена, а от того… ломающего все устои личности несправедливого, немыслимого обвинения. И если все они, подбитые вчера, едва почуяли давильный натиск на себе, то Ощепков уже побывал под жерновами, может быть, страшнейшими. И потому Ощепков двигался свободно – почти прозрачные глаза его смотрели в нутро Зворыгина насмешливо и горько, словно давно уже все зная про него: и какой он сейчас, и каким станет здесь через день, через месяц, проварившись до самых костей в веществе безнадежности, голода, страха и того неизвестного, что суждено человеку за теми вон вышками.

Завиднелись они, точно грубый хирургический шов, простегавший пустынное поле, а под ними – и строй двухметровых бетонных столбов с узловатыми дебрями проволоки. Это были поля, регулярные всходы колючих оград, насажденных рядами, как лозы на больших виноградниках. Это был целый город колючих загонов и приземистых краснокирпичных бараков – бесперебойная система ирригации живого материала, дистиллированная суть непогрешимо точных машинистов, непостижимо отстраненных от результатов собственного зла. И в несчитаный раз он, Зворыгин, подумал, что вот так ненавидеть живое могут лишь половые калеки, только те, у кого встаньку выжгли каленым железом, наотрез обделяя способностью, вложенной в каждую тварь: суждено им исчезнуть с земли без следа, без потомства, без семени, потому-то и злобствуют так. В тот же миг он подумал о Нике, о ее животе, о ее бедном сердце, толкавшем сейчас его кровь по таким еще тоненьким, паутинным зачаточным жилкам того, кто нечаянно выплавился из любовной их близости, – мысль эта по-волчьи вклещилась и вырвала у Зворыгина чувства, сознание, дух.

Трафаретные надписи угловато-когтистым готическим шрифтом. Листовые ворота в торцевой стене длинного здания. Освещенный молочным электрическим светом туннель. И туда, под сырые бетонные своды, потянулась сперва, а потом, повинуясь немецкой команде, припустила нелепой семенящей пробежкой нескончаемо длинная очередь наших, и казалось, что там, в той сияющей невиди, все для них и кончается, в изжигающем разум и тело электрическом белом огне.

В пропахшем дезинфекцией сыром просторном помещении белели голыми телами сотни наших, вылезали из мокрых, буроржавых своих гимнастерок, шаровар, галифе, полотняных кальсон на завязках; на бетонном полу вырастали рыже-серые горы одежды, почернелых портянок, обмоток, бинтов, и они показались Зворыгину гаже и диковинней содранной кожи или выпущенных из покойника сизых, отвратительно воньких кишок.

– Целиком раздеваться, быстрее! – на ублюдочно ломаном русском приказывал долговязый эсэсовец в белом халате; на тоскливом лице его не было даже брезгливости: каждый день повторяется эта очистительная процедура, без которой нельзя даже взглядом касаться привезенных рабочих скотов.