Вот почему гораздо труднее теперь выставить в своем произведении и в особенности вывести на сцену крупные преступления и по истине трагические, разнузданные и жестокие страсти, ибо не узнаешь больше, где найти таинственное оправдание, в котором они нуждаются. А между тем, мы готовы еще и теперь, когда дело идет о таких преступлениях и страстях, допускать вмешательство рока, если только оно не чересчур явно недопустимо, до такой степени сильно в нашей природе стремление к таинственному оправданию, до такой степени мы убеждены, что в сущности человек никогда не бывает так виновен, как это кажется.
Правда, мы ищем этого оправдания только тогда, когда речь идет или о преступлениях, безусловно противных человеческой природе, или о несчастьях, по истине анормальных, не вызванных ни проступками, ни совершенными преступлениями, или же о несчастьях, испытанных существами более или менее достойными и во всяком случае сознательными. Нам трудно допустить, что необыкновенное преступление или несчастье могут иметь лишь чисто человеческую причину. Мы желаем, вопреки всему, найти какое-либо объяснение для необъяснимого, и нисколько не сочли бы себя удовлетворенными, если бы поэт явился и сказал нам: «Вот зло, причиненное этим сильным, сознательным, разумным человеком. Вот несчастье героя, разорение и скорбь праведника, трагическая и непоправимая несправедливость, жертвой которой является мудрец. Вы видите человеческие причины этих событий? Я не могу указать вам других, кроме, быть может, равнодушия вселенной к людским делам». Мы не были бы даже недовольны, если б ему удалось хотя дать нам почувствовать это равнодушие, показать нам его, если можно так выразиться, на деле; но, так как свойство равнодушия есть отсутствие действия, полное невмешательство, то это почти что невозможно.
Но будет ли речь идти о ревности Отелло, в которой нет ничего неизбежного, о несчастьях Ромео и Джульетты, которые нисколько не предопределены, мы свободно обойдемся без очистительного влияния рока и всякого другого объяснения. В другой драме, образцовом произведении Форда: «Tis pity she's a Whore», всецело построенной на кровосмесительной любви Джиованни к его сестре Аннабелле, автор приводит нас к краю пропасти, где мы привыкли требовать таинственного оправдания, если не хотим с негодованием отвернуться. Однако и здесь, после мгновения болезненного головокружения, мы обходимся без него. Дело в том, что любовь брата и сестры, если взглянуть на вопрос повыше, составляет преступление против нашей морали, но не против человеческой природы, и, во всяком случае, находит себе извинение в молодости и страстном ослеплении тех, кто его совершил. С другой стороны, убийство Отелло находит себе оправдание в том состоянии безумия, до которого Яго доводить своими махинациями наивного и доверчивого полуварвара, а Яго в свою очередь находит оправдание в своей несправедливой, но не беспричинной ненависти. Наконец, несчастья Веронских любовников объясняются неопытностью жертв и чересчур явной несоразмерностью их сил с теми, которые должны они были победить, ибо можно заметить, что нам жаль человека, вынужденного бороться с превосходными человеческими силами, но, если он падет в борьбе, то это нисколько нас не удивит. Нам и в голову не приходит обращать взоры в другую сторону, вопрошать судьбу и, если только он не пал жертвой сверхъестественной несправедливости, мы просто говорим себе: «Это должно было случиться». Нуждается в объяснениях лишь то обстоятельство, что катастрофа может случиться после того, как все предосторожности, которые мы только могли принять, были действительно приняты.