Вообще истолкователь жизни, кто бы он ни был, выбирает часы несчастий. Он проникается и нас заставляет проникнуться душевным состоянием жертвы. Он изображает нам вкратце несчастья другого лица так внезапно и тяжело, что они дают нам на мгновение иллюзию личного несчастья. Сверх того, ему почти невозможно изобразить их нам такими, как в действительной жизни. Если бы мы прожили долгие годы с главными героем потрясающей нас драмы, если б этот герой был нашим братом, другом, мы, по всем вероятиям, перечислили бы, на лету узнали бы все причины его несчастья, которое казалось бы нам не столь удивительными и, чаще всего, показалось бы, наоборот, весьма естественными и почти неизбежными с человеческой точки зрения. Но истолкователь жизни не имеет ни времени, ни возможности сообщить нам все истинные причины. Обыкновенно они незначительны, бесконечно мелки, разнообразны и в высшей степени медлительны. Потому-то он естественно склонен заменить человеческие, действительный причины, которых он нам показать не может, которые ему невозможно перечислить и изучить, одной общей и в достаточной степени обширной причиной, чтоб охватить целую драму. А эту общую, в достаточной степени обширную причину, где же нам найти ее, как не в тех двух-трех словах, что мы лепечем, когда не хотим обрекать себя на молчание: Божество, Провидение, Рок, таинственное и безыменное Правосудие?..
Можно задать себе вопрос, насколько это законно и благотворно, и в чем состоит задача поэта: в том ли, чтобы воспроизводить и поддерживать смятение и заблуждения наименее светлых моментов человеческой жизни, или же в том, чтоб усиливать прозорливость тех моментов, когда человек владеет всеми своими силами и всем своим разумом. Есть нечто хорошее в наших несчастьях, а стало быть и в иллюзии личного несчастья. Они заставляют нас углубиться в себя. Они указывают нам наши слабости, заблуждения и ошибки. Они освещают нашу совесть светом в тысячу раз откровеннейшим и сильнейшим, чем могли бы это сделать годы науки и размышления. Они заставляют нас также забыть о самих себе, учат наблюдать то, что совершается вокруг и делают нас отзывчивыми к страданиям ближнего. Больше того, они принуждают нас поднять глаза от земли, признать силу, превышающую нашу, приветствовать незримое правосудие, преклоняться пред непроницаемой и бесконечной тайной. По истине, это ли лучшее из действий несчастья? Да, с точки зрения религиозной морали считалось благотворным заставлять нас поднимать взоры к небу, когда глаза наши видели там неоспоримое Божество, являвшееся нам в высшей степени милосердным, справедливым, непреложным и достоверным. Считалось благотворным, чтобы поэт, для которого его Бог был непоколебимым идеалом, возможно чаще возводил наши взоры к этому единственному и окончательному идеалу. Но ныне, на что можем мы указать взволнованными взорами, когда отрываем их от обычных истин и повседневных опытов жизни? Что можем мы сказать при виде торжествующей несправедливости, безнаказанного и процветающего преступления, если увлекаем человека за пределы законов совести и внутреннего счастья, которые являются в большей или меньшей степени возмездием? Какое объяснение можем мы дать, созерцая умирающего ребенка, погибающего невинного человека, несчастливца, несправедливо преследуемого судьбой, если хотим, чтоб оно было возвышеннее, короче, разительнее и решительнее того, которыми приходится нам довольствоваться в повседневной жизни, так как только эти объяснения и дают ответы на известное число действительных фактов. В праве ли мы, ради того, чтоб окружить свое произведение атмосферой торжественности, пробудить вновь страхи и предрассудки, которые можем лишь порицать и против которых будем бороться, если встретим их в друзьях или детях наших? В праве ли мы воспользоваться минутным ужасом, чтоб заменить ту маленькую, но достойную уважения уверенность, которую человек с трудом приобрел благодаря наблюдению над привычками человеческого сердца и разума, обычным развитием материи, законами существования, причудами случая и материнским равнодушием природы; имеем ли мы право воспользоваться этим страхом, чтоб заменить эту уверенность роком, который отрицается всеми нашими действиями, силами, пред которыми мы и не подумали бы преклониться, если бы несчастье, поразившее нашего героя, поразило нас самих мистическим правосудием, избавляющим нас, от многих трудных объяснений, но ни мало не похожим на то более деятельное и положительное правосудие, с которым приходится нам считаться в личной нашей жизни.