Сознаюсь, трудно освободиться от традиционного истолкования и часто невольно возвращаешься к нему в ту самую минуту, как попробуешь от него отдалиться. Таким образом Ибсен в поисках за новой и, так сказать, научной формой рока, поставил в центре лучшей своей драмы таинственный, грандиозный и тиранический образ наследственности. Но в сущности не научная тайна наследственности пробуждает в его произведении известную человеческую боязнь, более глубокую, чем животный страх. Эта тайна, будь она одна, не пробудила бы в нас боязни, равно как и научная тайна той или другой страшной болезни, того или другого явления на небе или на море. Нет, если что и возбуждает в нем иной ужас, чем при мысли о неминуемой, но естественной опасности, так это таинственная идея правосудия, олицетворенная наследственностью, смелое утверждение того факта, что проступки отцов падают на голову детей, намек на то, что Высший Судия, нечто вроде Господина всей расы, следит за нашими поступками, вписывает их в бронзовую книгу и взвешивает своими вечными руками давно откладывавшиеся награды и бесконечные наказания. Словом, это образ Божества, который появляется снова в ту минуту, как его отрицаешь, и древнее адское пламя, все еще бушующее под запечатанной плитой.
Однако, эта новая форма рока или рокового правосудия еще менее доступна защите, еще менее допустима, чем простая, беспримесная идея античного рока, которая оставалась общей и неопределенной, не пыталась ничего точно объяснять и могла, следовательно, применяться к большому числу разнообразных положений. Возможно, что в том специальном случае, который выведен на сцену Ибсеном, и есть нечто вроде случайного правосудия, как возможно, что стрела, пущенная в толпу слепым, попадет случайно в отцеубийцу. Но делать из этого случайного правосудия общий закон, значит еще раз злоупотребить тайной, ввести в человеческую нравственность элементы, которых в ней не должно быть, элементы, может быть, и желательные, и благотворные, если б они являлись представителями известных истин, но которые должны быть исключены, ибо не представляют никакой истины и чужды нашей реальной жизни. Мы знаем, действительно, что при настоящем состоянии нашего опыта невозможно открыть в явлениях наследственности хотя бы малейший след правосудия, т. е. самую хрупкую нравственную связь между причиной, которой является поступок отца, и следствием, т. е. наградой или наказанием сына.
Поэтам дозволено строить гипотезы и опережать некоторым образом действительность. Но часто случается, что, рассчитывая опередить, они лишь обходят ее, думая провозгласить новую истину, наталкиваются попросту на след отжившей иллюзии. В данном случае, для того, чтобы опередить опыт, пришлось бы, быть может, пойти еще далее в отрицании правосудия. Но, как бы мы на этот счет ни думали, для того, чтобы поэтическая гипотеза осталась законной и ценной, достаточно, чтобы ежедневный опыт не чересчур открыто ей противоречил, иначе она вполне бесполезна, весьма опасна и, если только заблуждение не совсем невольно, совсем не честна.
Что же вывести из всего предыдущего? Очень многое, если угодно, но прежде всего следующее: важно, чтобы истолкователь жизни наряду с теми, которые ее переживают, был в высшей степени осмотрителен в обращении с тайной и в допущении ее, и не воображал бы, что область, отведенная неизъяснимому, составляет необходимо все, что есть лучшего и великого в произведении или в жизни. Есть истинно прекрасные, в высшей степени гуманные и правдивые произведения, в которых почти всецело отсутствует «страх всемирной тайны». Не станешь великим, или достойным преклонения потому только, что будешь беспрестанно помышлять о неведомом и бесконечном. Идея непостижимого и бесконечного становится по истине благотворной только в том случае, если является неожиданной наградой разума, честно и безгранично преданного изучению постижимого и конечного; тогда скоро будет заметна значительная разница между тайной, предшествующей тому, чего мы не знаем, и тайной, следующей за тем, что мы уже изучили. В первой, как кажется, скрыто много скорбей; это потому, что им тесно в ней и они скопляются все на двух-трех чересчур близко лежащих друг к другу выдающихся местах. Во второй их, по-видимому, гораздо менее; поверхность ее обширнее, и на широком горизонте самые крупный скорби облекаются в форму надежд.