Сокровенный храм полностью

Между тем истолкователь жизни сознательно поступает именно так, как скоро хочет возвысить свое произведение, придать ему религиозную красоту, ввести в него сознание бесконечного. Но если даже произведение это искренно, насколько это возможно, и отражает по возможности ярко самые сокровенные субъективные истины, он считает своим долгом поддерживать и расширять эти истины, окружая их целым роем призраков прошлого. Я знаю, что ему необходимы образы, гипотезы, символы, – все, что составляет «краеугольный камень» неизъяснимого; но зачем же заимствовать их так часто там, где нет истины, и так редко там, где откроется, быть может, истина со временем? Разве смерть станет священнее в наших глазах, если мы окружим ее исчезнувшими ужасами или прольем на нее яркий свет, заимствованный из несуществующего более ада? Разве участь наша станет благороднее, если мы поставим ее в зависимость от высшей, но воображаемой воли? Разве правосудие, – громадная сеть, раскинутая действиями и противодействиями людей на непреложную мудрость физических и моральных сил природы, – расширится, если мы отдадим его в руки единого судии, которого самый дух нашего произведения низводит с высоты и отрицает?

Посмотрим, не настало ли время для серьезного пересмотра красот, образов, символов, ощущений, которыми мы пользуемся, чтобы пополнить у себя зрелище вселенной.

Достоверно, что большинство из них имеет лишь временную связь с явлениями, мыслями и даже мечтаниями нашей действительной жизни; и если они все еще дороги нам, то скорее в качестве невинных и гармоничных воспоминаний о доверчивом и близком детству человека прошлом. Не желательно ли было бы, чтобы те, кто имеет миссию обратить наше внимание на гармоническую красоту мира, в котором мы живем, сделали шаг вперед к познанию современной истины этого мира? Не желательно ли было бы, чтобы, не отнимая ни единого украшения у своего понятия о вселенной, они пореже старались изыскивать эти прикрасы между грациозными или страшными воспоминаниями и почаще, наоборот, в глубине мыслей, на которых по истине построена и организована как их умственная, так и сердечная жизнь?

Нам не безразлично жить среди ложных образов, даже и в том случае, если нам известно, что они ложны. Обманчивые призраки в конце концов займут место справедливых идей, которые заменяют. Создать иные образы, прибегнуть к более реальным понятиям не значит умалить область неизведанного и таинственного. При всем желании невозможно было бы серьезно сузить эту область. Она возникает постоянно в глубине нравственных задач, человеческого сердца и всей вселенной. Что в том, если ее положение и сущность не те точно, что были прежде; ее могущество и обширность приблизительно не меняются. Если мы возьмем одну из этих тайн, то, разве то явление, что между людьми существует высшее и вполне духовное правосудие без прикрас, без оружия и без посредников, подчас медлительное, но почти всегда верное, пребывающее, так сказать, неизменным в мире, где все, по-видимому, на стороне несправедливости, разве это явление не имеет столь же глубоких и неистощимых причин и следствий, как существование и мудрость всемогущего и вечного судии? Этот последний не потому ли сильнее пленяет нас, что его труднее постигнуть? Разве менее источников прекрасного, а для гения менее случаев проявить свое могущество и проницательность в том, на возможное, объяснение чего можно хоть надеяться, чем в том, что a priori неизъяснимо? Например, в годину счастливой, но несправедливой войны (я мог бы упомянуть о римлянах, победах испанцев в Америке, Наполеоне, современной Англии и многих других), которая кончается обыкновенно деморализацией победителя и повергает его в бездну привычек и ошибок, которыми он дорого оплачивает свой триумф, разве тщательная и беспощадная деятельность этого психологического правосудия не столь же захватывающе интересна и обширна, как и вмешательство сверхъестественного правосудия? Не то же ли самое можно сказать и о правосудии, царящем в нашей душе и по мере наших усилий в сторону справедливого или несправедливого увеличивающем или уменьшающем в нашем разуме и сердце место, отведенное миру, любви и внутреннему счастию?

«Прошу вас», говорит Томас Гёксли в прекрасном письме, написанном к другу, желающему утешить его с помощью старинных образов в смерти обожаемого сына, «прошу вас, поймите хорошенько, что я не делаю вам a priori ни одного возражения. Человек, изо дня в день находящийся в соприкосновении с природой, не может смущаться гадательными трудностями. Дайте мне доказательство, которое оправдало бы вашу веру в чудесное, и я уверую в него. Почему бы и не так? Это было бы далеко не так чудесно, как сохранение силы, или неразрушимость материи. Тот, кто сознательно оценит все, что примешано к падению камня, не может отрицать никакой доктрины на одном том основании, что она чудесна».