Да, жизнь человеческая, во всей ее совокупности, довольно грустная вещь; и много легче, я скажу почти много приятнее говорить о ее огорчениях и выставлять их на показ, чем разыскивать ее радости и стараться доказать их ценность. Огорчения многочисленны, явны, неминуемы; радости, или, скорее, причины, которые вынуждают нас с известной радостью выполнять жизненный долг, кажутся редкими, мало заметными, непрочными. Скорби кажутся нам благородными, великими, преисполненными неопровержимой, отчасти личной, ощутительной тайны. Радости, наоборот, являются в наших глазах мелочными, эгоистическими, почти низменными. Однако, если рассмотреть повнимательнее, то каков бы ни был принимаемый ими на короткое время внешний вид, они всегда соприкасаются также с тайной, которая менее видима и осязаема лишь потому, что глубже и таинственнее. Жажда жизни или признание жизни, как она есть, пользуются, быть может, весьма вульгарными выраженьями, но повинуются в сущности, не сознавая того, или против воли, более обширным и сообразующимся с духом вселенной законам, чем стремление избегнуть житейских печалей или чем разочарованная мудрость, которая подтверждает их существование.
Мы чересчур склонны описывать жизнь печальнее, чем она есть; это большая ошибка, но простительная в тот момент неуверенности, который мы переживаем. Нет для этого еще правдоподобного объяснения. Судьба человека по старому подчинена неведомым силам, из которых некоторые, быть может, и исчезли, но уступили место другим. Во всяком случае число действительно господствующих сил не уменьшилось. Пробовали различными способами объяснить действия и вмешательство этих сил, и, словно убедившись в несостоятельности большинства подобных объяснений перед лицом действительности, которая, не взирая ни на что, раскрывается мало-помалу, невольно возвращаются к той же идее Рока, чтобы в некотором роде подвести итоги неизъяснимому, или, по крайней мере, печалям неизъяснимого. Собственно говоря, вы ничего другого не найдете у Ибсена, в русском романе, в современной истории, у Флобера и т. д. (посмотрите между прочим «Войну и мир», «Сентиментальное воспитание» и прочее).
Правда, это не тот же точно античный Рок, ясно определенное божество (по крайней мере в понятиях толпы), упорное, непреклонное, беспощадное, слепое, но внимательное, – это рок более смутный, бесформенный, рассеянный, равнодушный, бесчеловечный, безличный, всеобщий. В сущности, это лишь временное наименование, приданное за неимением лучшего всеобщему, необъяснимому человеческому ничтожеству. В этом смысле можно допускать существование рока, хотя он ничего не объясняет и является только новым проявлением неизменной загадки. Но надо остерегаться преувеличения его роли и значения и отнюдь не воображать, что созерцаешь людей и события свысока и в окончательном освещении, что нечего уже искать помимо всего этого, потому что в известный момент чувствуешь в глубине души, сознаешь в конце всякого существования присутствие непобедимой и таинственной силы судьбы. Очевидно, что с одной точки зрения люди всегда будут казаться несчастными и всегда будут увлекаемы к роковой пропасти, потому что всегда будут они обречены на болезнь, непостоянство материи, старость и смерть. Если принимать во внимание лишь конец всякой жизни, то несомненно даже в самой счастливой и ликующей найдешь необходимо нечто роковое и жалкое. Но не будем злоупотреблять этими словами и особенно не станем пользоваться ими по беспечности, или из любви к мистической грусти, для того чтобы сократить область того, что может быть объяснено, если мы более пристально займемся изучением человека и природы вещей. Надо бы ссылаться на тайну и ограничиваться сопровождающим ее безропотным молчанием лишь в те минуты, когда ее вмешательство в жизнь человека по истине чувствительно, разительно, субъективно, разумно, нравственно и несомненно; а вмешательство ее, таким образом ограниченное, случается гораздо реже, чем это думают. До тех пор, пока эта тайна не обнаружится, нельзя останавливаться, опускать глаза, покоряться и безмолвствовать.
Несмотря на весьма естественное желание человека найти во вселенной одобрение своим добродетелям, нам пришлось признать в предыдущем этюде, что ни небу, ни земле нет ни малейшего дела до нашей нравственности; все стало бы доказывать человеку добродетельному, что он лишь жертва обмана, если б он в себе самом не находил трудно выразимого словами одобрения и настолько неосязаемой награды, что мы напрасно стали бы стараться описать даже наименее сомнительные из ее радостей.