Мне скажут: разве только этого и должно ждать от нашего великого усилия, от внимания и постоянного напряжения, от принесения в жертву инстинктов и удовольствий, которые, казалось бы являются законными и необходимыми и, следовательно, сделали бы нас счастливее, если б не жило в нас стремление к правосудию, приходящее неведомо откуда, лежащее, быть может, в нашей натуре, но, по всем видимостям, противоречащее общим законом матери природы, к которой и мы принадлежим? Да, если хотите, немногого стоит это неопределенное правосудие, дающее нам лишь далеко неполное удовлетворение, которое притом не может быть чересчур сознательным без того, чтобы не стать омерзительным и не уничтожиться. Но таким образом и с точки зрения, на которую вы становитесь, чтобы так рассудить, все, что происходит в нашем нравственном чувстве, в сущности немногого стоит. Немногого стоит также и любовь, когда промелькнет единственный реальный момент обладания, обеспечивающий продолжение рода; а между тем, по мере того, как человек цивилизуется, он придает больше значения тем смягченным и скрашенным часам и годам, которые и составляют то мало ценное, что предшествует, сопровождает и следует за обладанием, чем даже самому обладанию без этого немногого. Немногого стоит и красивое лицо, красивая поза, красивое тело, красивое зрелище, гармоничный голос, чудная статуя, восходи солнца над морем, звезды, сверкающие над верхушками леса, цветы, распустившиеся в саду, луч луны, скользящий по речными волнами, звучный стих, великая мысль, героическая жертва, свершенная в тайне глубокой и нежной душой. Мы любуемся всем этими одно мгновение, ощущая чувство удовлетворения и душевной полноты, которого не находим в других радостях, но в то же время ощущаем неопределенную тоску и беспокойство; а если мы несчастны сами по себе, то все это не даст нам того, что принято у людей называть счастьем. Все это не дает ничего осязаемого и определенного, ничего, что могли бы признать другие, что возбудило бы их зависть; а между тем, кто из нас, обладающих этими чувством прекрасного, если бы какой-нибудь волшебник мог сразу отнять его бесследно и без надежды на возврат, кто из нас не пожелал бы лучше утратить богатство, покой, даже здоровье и многие годы жизни, чем эту невидимую, почти не поддающуюся определению, способность. Сладость верной дружбы, дорогого, глубоко почитаемого или трогательного воспоминания и тысячи других мыслей и чувств, не двигающих с места гор, не могущих отдалить с нашего горизонта хотя бы единой тучки, не имеющие власти даже над единой песчинкой на пути – все это также вещи неосязаемые и в которых трудно отдать отчет. А между тем, все это есть лучшая, счастливейшая часть нас самих, все наше внутреннее я, все, в чем бы неимущие должны завидовать тем, кто им владеет. По мере того, как мы удаляемся от животного чтобы приблизиться к тому, что является нам наиболее устойчивым идеалом нашего рода, мы лучше и лучше видим, что все ничто в сравнении, например, с огромностью законов материи, но мы видим, в то же время, что это ничто наш единственный удел, и, что бы ни случилось, до конца времен вокруг этих светлых очагов будет более и более сосредоточиваться жизнь человеческая.
Мы живем в столетие, которое любит, по-видимому, одну только материю, но любя, и покоряет ее с большею страстностью, чем какое бы то ни было другое. Можно бы сказать, что оно торопится познать ее, проникнуть, подчинить себе, обладать ею всецело, насладиться ею хоть раз навсегда до пресыщения, как будто желая освободить грядущие времена от беспокойных поисков за счастием, которое можно разумно надеяться обрести в ней, пока еще не истощены все ресурсы, пока еще не открыты все тайны. Это так же необходимо, как необходимо испытать плотскую любовь для того, чтобы изведать истинную природу любви во всей ее глубокой и неистощимой чистоте.