Было бы неправильно сказать, что исчезла тайна правосудия: тайна исчезает редко, – обыкновенно она лишь перемещается. Но часто бывает очень важно, очень желательно достигнуть такого перемещения. С известной точки зрения весь прогресс человеческой мысли сводится к двум-трем переменам этого рода, – перенести две-три тайны оттуда, где они причиняли зло, в такое место, где они станут безобидны и могут даже сделать добро. Порою бывает даже достаточно, не перемещая тайны, дать ей лишь другое имя. Вероятно, уничтожение или даже уменьшение тайны не было целью человеческой мысли: это кажется мало вероятным. Можно поверить, что тайна навсегда сохранится в мире, в виду того, что свойство мира, как и свойство тайны, – бесконечность. Но честная человеческая мысль хочет прежде всего определить положение истинных и непревратимых тайн. Она хочет вырвать у них все, что им не принадлежит, что не составляет части их, все, что наши заблуждения, наши страхи и ложь к ним прибавили. И по мере того, как исчезают эти искусственные тайны, она видит, как расширяется океан действительной тайны, тайны жизни, ее цели и происхождения, тайны его собственного существования, той самой, что называется «первобытной случайностью» или «быть может неведомой эссенцией действительности».
Где же было местопребывание тайны правосудия? Она наполняла мир. То находилась она в руках богов, то захватывала их и властвовала над ними. Она была повсюду, кроме человека; она парила в небесах, населяла скалы, атмосферу и море, составляла недоступный мир. Разыскивают, наконец, ее воображаемые убежища, колеблют ее облачный трон, разглядывают, изучают ее, и она исчезает: но в ту минуту, когда мы поверили, что ее больше нет, она явилась вновь и воскресла в глубине нашего сердца. Вот и еще тайна, приблизившаяся к человеку и поглощенная им, ибо мы почти всегда остаемся последним прибежищем и истинным жилищем тех самых тайн, которые собирались уничтожить. В нас обретают они, наконец, вновь очаг, покинутый ими в первом чаду юности, чтоб облетать пространства; мы должны поэтому приобрести привычку искать их и вопрошать в нас самих. Было бы, действительно, столь же поразительно и необъяснимо, если б человек имел в сердце непреложный инстинкт правосудия, как и то, если б боги или силы вселенной были справедливы. Так же трудно отдать отчет в сути нашей памяти, воли, нашего разума, как трудно это относительно памяти, воли и разума невидимых сил или законов природы; и если для того, чтобы облагородить нашу любознательность, необходимо неведомое или неузнаваемое, если нам нужна беспредельность и тайна, чтоб поддержать наше рвение, то мы не утратим ни единой капли неведомого или неузнаваемого, приведя, наконец, могучий поток в его первоначальное русло; мы не закроем ни единого пути к беспредельности, мы не уменьшим ни на йоту самую спорную из действительных тайн… То, что похищается с небес, отыскивается вновь в сердце человека. Но что касается тайн, то предпочтем вероятную – сомнительной, близкую – далекой, ту, что в нас и нам принадлежит, той, что находилась вне нас и имела на нас весьма роковое влияние. В деле тайны не будем больше вопрошать вестников, но властителя, пославшего их; не будем вопрошать тех, что бегут молчаливо при первых вопросах, но наше собственное сердце, в котором есть одновременно и вопрос, и ответ, и которое вспомнит, быть может, когда-нибудь о нашей жажде ответа.
Тогда нам станет возможным ответить на многие беспокойные вопросы относительно часто весьма справедливого распределения труда и наград между людьми. Дело идет не только о труде и награде внутренних и нравственных, но также и о видимых и вполне материальных. Не совсем без причины верит человечество с самого начала, что правосудие проникает и, так сказать, одушевляет все предметы в обитаемом нами мире. Чтоб объяснить это верование, недостаточно еще констатировать, что наши великие нравственные законы были насильственно приноровлены к великим законам жизни. Есть еще и другое. Не все ограничивается во всех обстоятельствах простым соотношением причины и следствия в преступлении и воздаянии.