Часто случается натолкнуться на элемент нравственный и, хотя он попал сюда не силой течения вещей, хотя он был создан нами, он все же действителен и могуществен. Если нет, строго говоря, правосудия физического, если есть правосудие психологическое, внутреннее, о котором мы скоро поговорим, то есть также и правосудие психологическое, находящееся в постоянных сношениях с физическим миром; это-то правосудие и приписываем мы неведомому, невидимому и всесветному принципу. Мы неправы, навязывая природе моральные намерения и действуя под властью боязни наказания или в надежде на награду, которую она нам готовит, но это вовсе не значит, чтоб не существовало даже материально награды за добро, или воздаяния за зло, они несомненно есть, но приходят не оттуда, откуда мы их поджидали; веря же, что они являются из недоступных пределов, что они властвуют над нами, судят нас и, следовательно, избавляют нас от труда судить самих себя, мы допускаем самое опасное заблуждение, ибо никакое иное заблуждение не влияет сильнее на наш способ защищаться от несчастья и стремиться к законному завоеванию счастья.
Не от природы произошла та сумма правосудия, которую мы находим, несмотря ни на что в природе, но от нас одних, вложивших ее бессознательно в природу, примешавших ее к предметам, которые мы же одушевили для своего пользования.
В нашей жизни не все только внезапные удары, случайности или болезни, которые поражают нас невзначай, справа и слева, без всякой видимой причины, несмотря на то, каковы наши мысли. Есть и другие, гораздо более многочисленные случаи, когда мы действуем непосредственно на окружающие нас вещи и существа, проникаем их нашей личностью, когда силы природы становятся лишь орудиями наших мыслей; когда же наши мысли несправедливы, то они злоупотребляют этими силами, вызывают непременно мщение и навлекают на себя воздаяние и несчастье. Но нравственная реакция не свойственна природе: она проистекает из наших собственных мыслей, или мыслей других людей. Не в вещах, а в нас самих живет вещественное правосудие. Наше нравственное состояние изменяет наше поведение относительно внешнего мира и вооружает нас против него, потому что мы в разладе сами с собой, с самыми существенными законами нашего разума и сердца. Справедливость или несправедливость наших намерении не имеют никакого влияния на отношение к природе. Здесь, как и в вопросе об общественном правосудии, мы приписываем вселенной, или какому-то непонятному и роковому принципу роль, которую сами играем; когда мы заявляем, что правосудие, природа, небо или предметы карают нас, возмущаются и мстят, то на самом деле человек карает человека при посредстве вещей, человеческая природа восстает и человеческое правосудие отмщает.
Я приводил раз в пример Наполеона и его три самые вопиющие и самые знаменитые несправедливости, которые оказались также и наиболее роковыми в его судьбе. То было, во-первых, убийство герцога Энгиенскаго, осужденного по приказу, без суда и без доказательств, и казненного во рву Венсенского замка. То было убийство, породившее вокруг несправедливого диктатора впредь неумолимую ненависть и неослабную жажду мести. Во-вторых, я разумею гнусную западню в Байоне, куда он привлек посредством низких интриг добродушных и чересчур доверчивых испанских Бурбонов, чтоб лишить их наследственной короны, ужасную войну, последовавшую затем, поглотившую триста тысяч человек, всю энергию, большую часть престижа, почти все благополучие Империи. То была, наконец, страшная и непростительная Русская кампания, окончившаяся окончательным разрушением его счастья среди льдов Березины и снегов Польши.