Но, если вероятно, что наша единственная миссия – занимать на мгновение крохотное местечко, которое могло бы принадлежать цикадам или фиалкам, и притом ничто бы не изменилось в сиянии или экономическом строе вселенной, судьбы ее не продлились бы и не укоротились на час, если мы идем вперед лишь с тем, чтобы двигаться, не имея определенного назначения, то мы, со всем тем, не можем интересоваться ничем, кроме этого бесполезного движения вперед; это кроме того вполне разумно и представляет собою самое высокое решение, которое только можем мы принять. Разве мы не осудили бы муравья, который, будучи в состоянии изучать законы движения звезд и не имея притом ни малейшей надежды когда-либо изменить хотя бы малейшее следствие этих законов, решил бы, что ему не зачем больше заниматься делами и задумываться над будущим муравейника? Мы, судящие его и господствующие над ним, с уверенностью и непринужденностью, похожими на подобным же чувства, которыми наградили мы свои почитаемые божества, назвали ли бы мы такого, чересчур интересующегося законами вселенной муравья, добрым и нравственным?
Разум, достигший своего апогея, бесплоден и научает нас одной неподвижности, если только, узнав всю мелочность и ничтожество наших страстей и надежд, всего нашего существа и даже самого разума, он не обратится вспять, чтобы заинтересоваться этими мелочами и ничтожеством, как единственными вещами, которым может он быть полезен на этом свете.
Если мы не ведаем, куда идем, то будем все же с удовольствием продолжать наше движение вперед и стараться отгадать будущий переход для того, чтобы сделать его легче и придать себе бодрости. Каков-то будет этот переход? Нам придется, очевидно, проходить через ужасное ущелье. Но, несмотря на это грозное ущелье, более широкие и ровные дороги, деревья с закругленными и зацветающими верхушками, безмолвие покойно стелющихся вод, – все возвещает, что мы приближаемся к самой обширной равнине, которую когда-либо до сих пор приветствовало человечество с высоты излучистых тропинок, на который взбирается оно с самого рождения. Можно ли будет назвать ее «первой равниной часов досуга»? Несмотря на то, что человечество недоверчиво относится к сюрпризам будущего, несмотря на все труды и заботы, ожидающие его в нем, кажется почти достоверными, что масса людей узнает дни, когда, благодаря менее призрачному равенству, благодаря машинами, химии, примененной к земледелию, благодаря, быть может, медицине, или не знаю какой еще нарождающейся науке, работа станет менее тяжка и непрестанна, менее материальна, тиранична и безжалостна.
Что сделает тогда человечество из часов своего досуга? Кто знает, не от их ли употребления зависит его судьба? Одной из первых обязанностей его советчиков было бы, может быть, постараться с этих пор приучить его пользоваться ими менее низким и роковым способом. Столько же, сколько работа или война, более или менее достойный, честный, разумный, изящный и возвышенный образ жизни, который ведет человек в свои свободные часы, помогает нам определить моральную цену индивидуума или народа. Он же истощает его или придает новые силы, унижает его или облагораживает. В настоящее время в больших центрах три дня праздности населяют больницы жертвами, пораженными гораздо более опасно, чем если бы они проработали три месяца.