В действительности же жизнь сохранилась, и для многих из нас более страстная и глубокая, чем в настоящем или будущем. В действительности этот мертвый город является часто наиболее деятельным очагом нашего существования; и, смотря по духу, приводящему нас туда, мы или извлекаем оттуда все свои сокровища, или скрываем их там.
С нашими идеями о прошлом происходит то же, что и с идеями любви, правосудия, судьбы, счастья и большинства тех духовных организмов, мало определенных, но, несмотря на то, могучих, изображающих те великие силы, которым мы повинуемся. Мы получили их готовыми от своих предшественников; даже когда пробуждается наша вторая совесть, льстящая себя надеждою на то, что ничего больше не принимает наобум, даже когда мы тщимся исследовать эти идеи, мы только теряем время, вопрошая те из них, что говорят громко и не перестают повторяться, вместо того, чтобы поискать, не найдется ли подле тех других, еще ничего не промолвивших. Обыкновенно за ними недалеко идти, они поджидают в нас, когда мы вздумаем с ними заговорить. Впрочем, и храня молчание, они не остаются без дела. Помимо болтливых убеждений они покойно правят частью нашей действительной жизни и, стоя к правде ближе своих довольных сестер, они часто кажутся и проще и прекраснее.
Между этими готовыми идеями те, что управляют нашим понятием о прошлом, особенно определенны. Благодаря им прошлое кажется нам столь же значительной и несокрушимой силой, как и судьба. Оно и есть судьба, действующая позади нас и протягивающая руку судьбе, действующей впереди. Оно передает ему последнее звено наших цепей. Оно толкает нас вперед с тою же непобедимой грубостью, как будущее тянет за собою. Быть может, его грубость еще поразительнее и ужаснее. Можно сомневаться в судьбе. Это божество, от нападок которого терпят не все. Но никто и не помышляет оспаривать силу прошлого. Кажется невозможно, рано или поздно, не испытать его последствий. Даже те, которые отказываются допустить все, что не может быть осязаемо, приписывают прошлому, до которого они могут дотронуться пальцем, все влияние, все представления о тайне и верховном вмешательстве, которые они отнимают у того, что отрицают, и делают из него почти единственное и тем более страшное божество своего опустевшего Олимпа.
По истине, сила прошлого есть одна из самых тяжелых сил, угнетающих человека и склоняющих его к печали. Между тем ни одна из них не могла бы быть послушнее, не могла бы охотнее следовать указанному ей направлению, если б мы только умели воспользоваться ее покорностью. Поразмыслив хорошенько, мы увидим, что прошлое принадлежит нам столь же действительно, как и настоящее, и гораздо податливее будущего. Так же, как и настоящее, и гораздо более будущего оно всецело заключено в нашей мысли и всегда в наших руках; это верно не только в области нашего материального прошлого, где нам еще является возможность восстановить сделанные нами развалины, но также и в тех областях этого прошлого, которые, кажется, безвозвратно закрыты для наших запоздалых добрых намерений; особенно верно это относительно нашего нравственного прошлого и всего, что кажется нам в нем неисправимым.
«Прошлое миновало», говорим мы; но это неверно, – прошлое всегда на лицо. «Мы платимся за наше прошлое», утверждаем мы еще; но и это неверно, – прошлое отплачивает нам за себя. «Ничто не может изгладить прошлого». Неверно и это, – при малейшем знаке со стороны нашей воли настоящее и будущее обозревают наше прошлое и уничтожают следы того, что мы предписываем им уничтожить. «Неразрушимое, непоправимое, непреложное прошлое!» Но нет правды и в этом. Настоящее непреложно и ничем не вознаграждает тех, кто так говорит. «Мое прошлое безотрадно, печально и одиноко», говорим мы наконец: «я не вижу в нем ни одного момента красоты, счастья или любви; я вижу в нем лишь развалины, лишенным всякого величия»… Опять таки это неверно, ибо вы видите в нем как раз то, что сами в него вкладываете в ту самую минуту, как обращаете на него взор.