Наше прошлое всецело зависит от нашего настоящего и находится с ним в беспрерывной смене. Оно немедленно принимает форму сосудов, в которых хранит его наша настоящая мысль. Оно живет в нашей памяти, и нет ничего изменчивее и впечатлительнее, ничего независимее этой памяти, подкрепляемой и наставляемой постоянно нашим сердцем и разумом, которые становятся меньше или больше, лучше или хуже, смотря по делаемым нами усилиям. То, что имеет для каждого из нас значение в прошлом, нам от него остается, исходит от нас самих, – это не совершившиеся дела, или пережитые приключения, а нравственный реакции, которые производят на нас в этот момент прошедшие события; это внутреннее существо, которое они помогли образовать; эти же реакции, создающие близкое нам верховное существо, всецело зависят от того, как мы смотрим на минувшие события, они изменяют свой вид, смотря по нравственному материалу, который они в нас находят. Но нравственный материал нашего существа изменяется при каждой ступени, проходимой нашим разумом и чувствами; и тотчас же самые непреложные факты, словно созданные из камня и бронзы, принимают совершенно иной вид, изменяют свое место, оживляются, дают нам более смелые и широкие советы, увлекают память в своем стремлении вверх, и из груды гниющих в тени развалин вновь создают город, который заселяется, и над которым вновь восходит солнце.
Мы произвольно располагаем позади себя известное число событий. Мы отодвигаем их до самого горизонта наших воспоминаний; и, раз они там, мы воображаем, что они принадлежат миру, в котором усилия всех людей, взятых вместе, не могут более ни поднять цветка, ни отереть слезы. Но – странное противоречие! – допуская, что мы не имеем более власти над ними, мы в то же время убеждены, что они влияют на нас. В действительности же они действующ на нас лишь настолько, насколько мы отказываемся воздействовать на них. Прошлое заявляет о себе только тем, чья нравственная жизнь остановилась. Оно принимает свой страшный вид лишь с минуты этой остановки. Считая с этой минуты, за нами действительно вырастает нечто непоправимое, и тяжесть от содеянного ложится на наши плечи. Но, пока мы продолжаем жить разумом и характером, оно висит над нашей головой и, подобно тем услужливым тучам, что Гамлет показывает Полонию, поджидает, чтобы наш взгляд передал ему образ надежды или страха, смущения или ясного спокойствия, который мы вырабатываем в себе.
Как скоро замедляется наша нравственная деятельность, свершившиеся события наплывают и осуждают нас; и горе тому, кто отворит им дверь и допустит их устроиться подле его очага! Наперебой они осыпают его дарами, наиболее способными сломить всякое мужество. Даже самое счастливое и благородное прошлое, если мы позволяем ему проникнуть в нас не в качестве званого гостя, а в качестве навязавшегося насильно паразита, делается так же опасно, как самое мрачное и преступное прошлое. Если это последнее влечет за собою лишь бессильные угрызения совести, то первое возбуждает лишь бесплодные сожаления; a угрызения совести и сожаления, проникающие в нашу душу такими образом, одинаково вредны для нас. Чтобы извлечь из прошлого все, что содержит оно драгоценного – а в нем почти все наши богатства – надо обратиться к нему в те часы, когда сила наша во всей своей полноте, надо войти в его область господином, выбрать то, что нам нужно, и оставить ему прочее, запретив переступать через порог наш без разрешения. Как и все, что в сущности живет лишь благодаря нашей духовной силе, оно быстро усвоит привычку повиноваться. Статься может, сначала оно попробует сопротивляться. Оно прибегнет к хитростям и просьбам, захочет соблазнить и растрогать вас. Оно покажет нам обманутые надежды, радости, которым не суждено вернуться вновь, заслуженные упреки, разбитые привязанности, угасшую любовь, издыхающую ненависть, растраченную веру, утерянную красоту, – все, что некогда было чудесной пружиной нашей страсти жить, и все, что скрывают ныне его развалины, печали, призывающие нас к себе, и похороненное счастие. Но мы пройдем мимо, не поворачивая головы, отстраняя рукой толпу воспоминаний, подобно тому, как мудрый Улисс отстранял с помощью меча своего черную кровь, которая должна была оживить и вернуть на мгновение дар слова всем теням умерших – даже тени его матери – которых не должен он был вопрошать. Мы прямо подойдем к такой-то радости или сожалению, к такому-то угрызению совести, совет которого нам необходим; мы пойдем с целью предложить весьма точные вопросы такой-то несправедливости, потому ли, что хотим исправить ее, если еще возможно сделать это, или же потому, что хотим позаимствовать при виде другой, нами свершенной, жертвы которой уже не существует, ту необходимую силу, чтобы стать выше несправедливостей, которые, как мы чувствуем, способны мы совершить сегодня.