Все это вновь приводит нас к счастью, которое должно бы быть, и, вероятно, будет впоследствии, строго говоря, человеческим счастьем. Можно предположить, что, если бы мы принимали участие в сотворении мира, то придали бы тому, что есть в человеке лучшего, духовного и наиболее человечного, более ощутительную и действительную силу. Идея любви, созерцание разума, слово правосудия, поступок, вызванный состраданием, простая жажда самопожертвования и прощения, движение симпатии, порывание всего нашего существа к добру, красоте или истине, если бы все это являлось взору вселенной в том виде, как является взору познавшего эти побуждения человека, то могло бы производить чудесные цветы, необыкновенный свет, создавать непостижимую гармонию, удалять ночь, призывать обратно весну и солнце, остановить нищету, болезнь, страдание и бурю, освободить мысль, обессмертить чувства, продолжить юность, распространять радость и сделать вечной жизнь. Возможно предположить, что все эти ощущения были бы непреодолимы и были бы видимо вознаграждаемы, как деятельный труд земледельца, работы пчелы или пение соловья. Но мы не можем более не знать, что мир нравственный – есть мир, где мы совершенно одиноки, мир, заключенный всецело в нас самих, не имеющий, так сказать, никакого общения с материей и лишь случайно и исключительно влияющий на нее. Он тем не менее вполне реален и бесконечен и, если словами трудно пояснить его, как должно, то только потому, что слова, в конце концов, лишь крохотные кусочки материи, которые хотели бы проникнуть в сферу, где не существует царства материи. Они всегда более или менее выдают мысль посредством вызываемых ими образов. Чтобы выразить самое тонкое наслаждение, самое благородное духовное упоение, любовь самую совершенную и непоколебимую, им надо сравнить их со сладострастием и самым грубым опьянением, с обладанием или самым животным желанием; и не только они принижают до уровня своих сравнений, еще всецело принадлежащих первобытной природе, все, что ни есть лучшего в душе человека, но и побуждают нас верить, что сравниваемый предмет или чувство менее реальны, менее прочны, чем образец, с которым их сравнивают. Такова недостаточность и несправедливость всего, что пытается объяснить тайны человека. В ожидании чего-либо иного, мы были бы неправы, обратив лишь мимолетное внимание на события того внутреннего мира, который умаляется словами, ибо они единственные из всех, доныне нами встреченных, истинно и чисто человечны.
Не станем считать их бесполезными, хотя они и исчезают, подобно росе, по каплям ниспадающей с бледных лепестков утреннего цветка, в громадном потоке материальных сил. Мы живем в мире, который, будучи безграничным, так же герметически закупорен, как стальной шар. Ничто не может выйти за его пределы, в виду того, что вне его ничего не существует; очевидно, что в нем не затеряется ни единый атом. Даже в том случае, если бы наша порода всецело исчезла, то положение, через которое прошли некоторые частицы материи, осталось бы тем не менее, несмотря на все будущие преобразования, несокрушимым принципом и бессмертной причиной. Обильная предварительная растительность первобытной эпохи, хаотические и едва способные к жизни чудовища земных участков второй формации: плезиозавры, ихтиозавры, птеродактили, могли, таким образом почитать себя за тщетные и мимолетные попытки, возбуждающие смех опыты еще ребяческой природы, которые не должны оставить никакого следа на лучше уравновешенном шаре нашей планеты. Между тем, ни одно из их усилий не затерялось в пространстве. Они очистили воздух, смягчили невозможное для дыхания пламя кислорода, организовали более стройно жизнь своего потомства.
Благодаря такому-то лесу беспорядочно разбросанных древовидных папоротников, наши легкие находят в атмосфере нужное для них вещество. Благодаря такой-то, ужас наводящей породе летающих или плавающих пресмыкающихся, владеем мы нашими нервами и нашим мозгом. Они покорились порядку своей жизни и сделали то, что должны были сделать. Они изменили материю предписанным им способом. Так же и мы, нося в себе крупицы той же самой материи в состоянии необычайного пыла, свойственного человеческой мысли, подготовляем, очевидно, в будущем нечто, не могущее погибнуть.
Позади нас далекой перспективой лежит наше прошлое. Оно дремлет вдали, словно покинутый город в тумане. Несколько вершин выходят за пределы его границ и словно господствуют над ним. Несколько важных деяний поднимаются над ним, словно башни, одни еще освященные, другие разрушенные на половину и склоняющиеся мало-помалу под бременем забвения. Деревья облетают, стены понемногу разрушаются, громадные тени ширятся вокруг. Все кажется мертвым и не имеет другого движения, кроме того, которым мнит оживить его наша медленно разлагающаяся память. Но кроме этой жизни, заимствованной у самой мертвенности наших воспоминаний, все кажется окончательно неподвижным, на веки непреложным; оно отделено от настоящего и будущего рекою, которую нельзя уже перейти.