Я посмотрела — высокий рост, блестящие, как мокрые, волосы, ледяные голубые глаза. Красивая, но лицо странно плоское, лицо хитрого идола, африканской маски с вывернутыми губами, с маленьким приплюснутым носом, но с белой кожей. Она молча ходила среди гостей, не угощала, только собирала грязную посуду и пепельницы с окурками на поднос.
Толстый молодой мужчина ел печеную картошку, поливая ее соусом из красной бутылочки. Она хотела и эту бутылочку швырнуть на поднос.
— Оставь, мать, — сказал мужчина благодушно, но твердо, как умеют говорить толстяки, когда дело касается еды, — жуткая манера.
— Вредно столько есть, — ответила хозяйка, поднимая к потолку свои ледяные глаза, как в молитве. Я была уверена, что она просит всевышнего, чтобы сгинули все, кто здесь находится.
Без всякого вступления она начала рассказывать:
— …я познакомилась с интересным типом. Мне надо было кое-что достать в связи с ремонтом машины… сказали, что есть один, который все может, и сегодня я за ним подъехала в его контору, и вот ко мне в машину садится молодой мужчина… в цилиндре, пиджак полосатый в талию, рубашка с розовым отливом, в руках — стек…
Она замолчала.
— А конец? Конец-то где? — забеспокоился толстяк. — Нечестно. Кто это был? Атташе посольства?
— Граф Кузькин, — мрачно ответила хозяйка.
— Спекулянт, — обрадовался толстяк, — я понял сразу. Правильно, жизнь идет вперед. Спекуляшкин должен подтягиваться, быть на уровне, ушло золотое время, когда он мог позволить себе ходить в ватнике, небритым и попахивать водярой.
— Может достать аб-со-лют-но все, — отчеканила Наталья Ивановна, — денег не берет.
Она смотрела в потолок, где перед ее голубыми холодными глазами проходил, танцуя, спекулянт в цилиндре со стеком.
Я беспокоилась, не соскучился ли Александр Петрович, но он, пожалуй, даже любовался хозяйкой, ее речью, смелым лицом, одеждой — на ней были мягкие расшитые татарские сапожки без каблуков, короткая зеленого бильярдного сукна юбка и белый свитер.
Она сказала:
— Я иногда думаю бросить все и уйти на какую-нибудь простую, нужную людям работу. Сиделкой в больнице, санитаркой. На такую работу всех берут. Ну, гожусь я хотя бы на то, чтобы мыть в палате полы и носить горшки? Возьмут меня? Что для этого надо?
Она обращалась ко мне, кажется.
— Молчите? — сказала она. — Считаете, что я этого не сделаю. Сделаю. Из Москвы притом уеду, больницы есть везде. Мало ли других городов — Владимир, Углич…
— Суздаль, Ростов Великий, — подсказал толстяк, — Новгород, Псков.
Поднялись из своего угла знакомые муж и жена и двинулись на выход, возле нас затормозили.
— Как Ленинград? — спросила жена развязно.
— О, Ленинград! — воскликнул муж и поднял тонкие руки кверху. Он имел все тот же вид хворого мальчика, которого немного подлечили и отпустили погулять. Но одному гулять не разрешили и эта рослая женщина сопровождает его, не спускает глаз.
— Надолго в наши края? — спросил он меня игриво.
В каком-то повороте его щуплого тела вдруг проявилась тренированность гимнаста, выступили мускулы, как из железа.
Сиделка подхватила его и увела. Слишком много знать ему не полагалось.
И опять, как в Ленинграде, пахнуло духом блистательного мошенничества. Они прошли передо мною как персонажи плутовского романа, эти двое, маленькая бродячая труппа, где он изображал слабенького и больного, но мог пролезть в форточку и вообще гнул подковы, а женщина, няня, была одета по-спортивному, топала ногами, как солдат, и несла в руках блестящую лаковую сумочку с инструментом.
— Наши милые знакомые, — улыбнулся Александр Петрович.
На самом деле они не были ни знакомыми, ни милыми, но я не спорила и не выясняла, действительно он так думает или только так говорит.
Гораздо лучше было пойти погулять по Москве или остаться в номере. Или пойти к моим или его друзьям. Он говорил, что у него в Москве есть друзья, где ж они?
То место, где мы находились, было похоже на вокзал, на аэровокзал, если угодно, но друзей там не было.
К друзьям мы не ходили. Когда мы уезжали из Ленинграда, я все себе иначе представляла.
Мы жили в Москве уже полторы недели. Каждый день несколько часов он занимался делами — уходил в университет, в издательства, в академию или к нему приходили.
Ему звонили друзья, с которыми он разговаривал так, как будто был один, а меня не было. Я понимала, что его спрашивают о жене. Он становился тогда хмурым, отвечал односложно.
Однажды он сказал мне:
— Сейчас к нам в номер поднимется мой старый приятель. Снизу звонил.
По его лицу я поняла, что это человек, связанный не только с ним, но и с его женой, словом, друг, а не те случайные и необязательные персонажи, которые до сих пор скользили в нашей московской жизни.
Постучав, вошел высокий, худой, с иголочки старомодно одетый человек, он, не оглядываясь, поскольку из двери уже все разглядел, сказал:
— Вижу, дамы.
— Познакомься, — быстро произнес Александр Петрович, — моя приятельница, Танечка.
— Вижу. Все вижу, — сказал гость.
— Ну и видь, — засмеялся Александр Петрович.
— А ты считаешь, что все видишь только ты один, а кругом идиоты, — ответил старый друг.
