Павлов под номерами выписал все семьи. Прасковья Ивановна была вычеркнута сразу. Ей и юбку не нужно было воровать, у самой такая же. Сковородникова… Три месяца всего работает, не местная… Длинную юбку у себя нашла бы, зачем ей с веревки снимать. А главное, ростом невелика, худенькая. Вряд ли она могла Пафнутьева мордой об стол колотить… С другой стороны, чего она приперлась-то к нему с Евлампиевым? Ей-то какое дело, она с Павловым едва знакома… Но все ж ее не стоит подозревать. Дальше Заболотский. Приехал три года назад из Ленинграда, там не смог устроиться. Про этого вообще мало что говорят, молчун, докторскую пишет… А чего его Котяра орал еще до совершения преступления? На всякий случай галочку поставил. Родионовы. Он педагогику преподает, вроде хорошие отзывы, ни в чем не замечен. Жена на почте работает. Но все может быть, совсем их снимать с подозрения нельзя. Поставил возле них точку. И так Павлов проанализировал возможность участия в преступлении каждого из жильцов.
В той или иной степени подозрительны были почти все. Из мужчин он вообще никого не исключил. Наиболее подозрительным казался Безухин. Во-первых, подозрения вызывала история про снятую с веревки старушечью юбку. Не так легко украсть что-либо с веревки во дворе общежития: здесь все про всех все знают и находятся под постоянным наблюдением. Всем известно, что Прасковья Ивановна смотрит в окно не только днем, но нередко и ночью – старушечий сон короток. И Заболотский не спит ночами – типичная сова, он работает по ночам над своей докторской, до утра сидит. И не только сидит. Иногда он выходит ночью во двор, нарезает круги, обдумывая свои гениальные идеи. Вот он и мог снять юбку, кстати… Однако у него комплекция не та – хлипкий, не справился бы с Пафнутьевым. Вряд ли он. Дальше Акиньшин. Ну, этот покрепче Заболотского, однако идейный очень и карьерист. Осторожный к тому же, не станет рисковать. Шофер Виталик – вот кто подозрителен. Грубый и очень себе на уме. Может проявить жестокость. Теперь Безухин. Крупный, сильный мужчина. Он мог пустил слух о пропавшей юбке, а сам припрятать ее от матери и использовать. И вообще, выглядел он сегодня утром очень подозрительно. Когда майор ему юбку предъявил, он неестественно как-то оживился – удивлялся, ахал… В общем, надо проследить за Безухиным. А для начала допросить его еще раз. Ну, и других тоже, конечно… Не так их и много.
Весть о случившейся беде застала Тамару Козодаеву врасплох.
Сообщила ей соседка, мать Вовы Бескоровайного. Тот дежурил ночью, ему и пришлось отправлять Гену в больницу. Утром пришел, матери велел сходить к тете Томе, по-соседски ей рассказать – мол, лежит ваш зять Гена в реанимации, побили его сильно… А сам спать лег.
Тамара взглянула на часы – уже одиннадцатый. Вернулась ли в Б. Вера? И с кем подрался зять? Выпил, наверное, лишнее на дне рожденья брата в Грибановке. А почему сюда привезли? Обычно он тихий был, не дрался. Скорее всего, и сейчас не виноват. Вечером она Вову расспросит, что там случилось, в подробностях. Он и заступится, если в чем Гену обвинят. Хорошо иметь соседа милиционера, Вова тем более безотказный.
Подхватилась быстро и побежала к дочери.
Веру она нашла спокойнее, чем ожидала. Дочь рассказала, что уже была в больнице, Гена в реанимации, к нему не пускают. Состояние его тяжелое. Но врач говорит, что перспективы хорошие, должен прийти в себя. Таня пока в Грибановке, пусть там еще пару дней побудет – в школе Вера все объяснит.
– А что ж случилось-то? – робко спросила Тамара. – Кто его так? В Грибановке, там пьяниц хватает…
– Это не в Грибановке, это здесь. Гена вчера вернулся – проверить, выключил ли утюг. Он перед отъездом галстук свой гладил и мог в спешке забыть. А ночью к нам в квартиру грабитель залез! – начала рассказывать дочь.
Дальше она сообщила все, что знала. По мере ее рассказа Тамара мрачнела все больше, лицо сделалось испуганным.
Когда Вера дошла до юбки, сброшенной грабителем в туалете, Тамаре стало плохо.
Приняв валокордин и полежав некоторое время на диване, она поднялась и сказала дочери:
– Вера, иди-ка ты пока у меня поживи. Боюсь я тебя тут оставлять. Уж больно похоже на то, как Ольгу убили: в длинной юбке, в маске… Кикимора та же бродит.
Однако Вера категорически отказалась. Она была очень печальна, но старалась не распускаться, держаться твердо.
– Нет-нет! Я дома буду. Тут и школа рядышком и в больницу близко ходить. Мне сейчас крутиться сильно надо будет, Гену выхаживать. А кикимор я никаких не боюсь, я в них не верю.
Тамара расстроилась еще больше.
«Что ж делать-то… – подумала она. – Ведь кикимора эта не успокоится, пока не получит что ей надо…»
И сказала вслух то, о чем с самого начала беседы думала, но произнести вслух не решалась.
– Верочка, я за тебя боюсь и за Таню. Таня-то в чем виновата? Кто б она ни была, кикимора эта, ей нужно что-то получить, что у Ольги было, а потом у вас… Ты поняла хоть, догадалась, что ей нужно?
