Сокрушая ночь полностью

Чистый белый зал заполонили стражники в красных одеяниях, они кричали, заглушая вопли посетителей. Хватая каждого путника, королевские воины поднимали капюшоны и сдергивали шарфы, обнажая лица и толкая людей на колени. Словно чума, они распространились по залу, обыскивая…

Несомненно, они искали нас.

– К черту все это. – Лисица бросилась к двери. – Спасибо за помощь, но дальше мы сами, – сказала она, прежде чем толкнуть жрицу в спину. Вскрикнув, женщина вывалилась в коридор. Воровка захлопнула дверь перед ее носом и, схватив стоящий рядом стул, подперла им ручку, заперев нас внутри.

– Нам нужно найти вход! – крикнул Финн, указав заросшим щетиной подбородком в сторону помоста. – Разве ты не говорила, что во всех этих залах есть проход вниз?

– Не во всех…

Тело ударилось о дверь, оборвав речь Лисицы. Прежде чем кто-либо из нас успел подскочить, чтобы удержать ее на месте, деревянный стул, прислоненный к двери, пролетел через всю комнату. Дверь раскололась вдребезги, явив мускулистую фигуру. У меня мгновенно закипела кровь, когда я взглянул ему в лицо.

Харлоу. Он вошел в комнату, его холодные глаза напоминали бездонные пропасти. Даже Лисица в ужасе отшатнулась от него, уставившись на лейтенанта как на привидение. И по всем признакам им он и был.

Неужели это Харлоу прикинулся тем «жрецом», что следил за мной? Чей взгляд я чувствовал на коже?

Из-под его плаща проглядывали толстые бинты, и он слегка прихрамывал на ту ногу, в которую впился зубами ягуар. Однако лейтенант все равно расправил плечи, оценивая нас всех как недостойных противников.

– Как… – Джейк оборвал себя на полуслове, не завершив вопрос, о котором мы все думали.

Харлоу поморщился.

– Зверя было легко ранить, когда его ослепила надменность, – пояснил он, немало нас удивив. Он поднял оружие, но его хватка не выглядела крепкой. Бракс причинил больше вреда, чем Харлоу демонстрировал.

Я не чувствовал жалости.

– Я делал все ради вашей защиты, а теперь вы явились в то место, от которого должны были держаться подальше. Вы практически пригласили его уничтожить вас.

Он утверждал, что защищал нас, но при этом позволил подвергнуть меня пыткам. Друг такого не допустил бы.

– Ох, лейтенант, – прохрипела Киара, выходя на свет. – Твоей первой ошибкой было угрожать Джуду. Второй – явиться сюда в одиночку.

В тот момент, когда Харлоу нацелился на Джуда, я достигла своего предела.

Черт, я уже была на грани, когда он появился и взмахнул кинжалом, извергая ложь.

Если кто и виноват в предстоящем безумии, так это он.

Мои тени вырвались на свободу – густые клубы дыма потянулись из плеч, торса и груди. Они рассекали воздух, как хлысты, и падали на землю, поднимая дым от камней.

Раздались крики, мольбы, и кто-то звал меня по имени.

Я не обращала на них внимания.

В ушах звенело, магия реагировала на мою ярость, подпитываясь ею.

Тьма вспыхнула, словно искрящееся пламя, струясь по моей спине и приобретая форму сложенных крыльев. Они раскрылись с гулким треском и обвили мое тело, защищая.

Пребывание здесь, в храме, придавало мне сил, и земля, на которой я стояла, содрогалась, будто благоговея.

Мое внимание вернулось к Харлоу, а сила превратилась в бурю прекрасного хаоса. Я олицетворяла собой страх, и мысль о том, что я увижу, как угаснет свет в его глазах, пустила по спине волну дрожи.

Кроме одного, все факелы у стен потухли, и ветер, призванный моим гневом, окутал нас покровом тьмы. Или же отбросил во тьму остальных.

Я же, напротив, видела вполне хорошо. В моем зрении присутствовало искаженное желтое свечение, а храмовый зал наполнился тем же мерцающим золотом, которое я уже успела узнать и которым теперь дорожила.

Мною двигал гнев. Мое разочарование, моя боль.

Годы насилия кружились в голове, воспоминания, казалось, сжимались до тех пор, пока я больше ни на чем не могла сосредоточиться. Мне отчаянно хотелось причинить боль всем, кто причинял ее мне. Кто давал мне жестокие прозвища и отворачивался, не желая встречаться со мной взглядом. Будто я была каким-то диким зверем, а не одинокой девочкой с печалью в сердце и напрасной надеждой в душе.

На языке ощущался привкус меди, и я улыбнулась, проглотив сам вкус ночи. Если все это зло, то почему оно казалось таким чертовски правильным?