Он легонько щелкнул меня по носу, и я хихикнула, но затем сказала серьезно:
– Нет. Она разговаривала с мертвыми.
Тэйн на миг оцепенел. Все его тело напряглось, а глаза от изумления расширились, прежде чем он пришел в себя.
– Вот так дар! – произнес он, пристально глядя на меня. Я пожалела, что не выбрала другую Роу, хотя юная бесстрашная Эбигейл действительно была моей любимицей. И ведьмой пробыла довольно долго, почти тридцать лет. В этом ее только моя бабушка обошла. Я собиралась сменить тему, но Тэйн медленно сжал мои пальцы. Странно: его рука оказалась холодной, слишком холодной для теплой летней ночи.
– Расскажи о ней еще, – попросил он.
– Каждую субботу она наведывалась в Нью-Бишоп. По субботам вдовы со своими родными ходили на кладбище, а она встречала их у ворот и передавала то, что сообщали мертвые мужья, отцы, братья.
– За плату? – Его губы искривились в невеселой усмешке.
– Как раз нет. Она никогда не брала за это денег.
– Я думал, Роу ничего не делают бесплатно.
– Эбигейл сама потеряла близких: мать и бабушку. Возможно, она считала, что будет нехорошо требовать платы. Но у нее было свое правило. Каждый человек мог говорить с усопшим родственником всего три раза. Люди предлагали что угодно, лишь бы она позволила еще разок. Некоторые богачи сулили уйму денег, корабль, особняк, но, насколько мне известно, она оставалась непреклонной. Как говорила бабушка, Эбигейл не раз повторяла, что человек обязательно зачахнет, если будет все время думать об умерших. Поэтому она и придерживалась этого правила: три раза и не более. Первый раз, чтобы сказать «люблю». Второй – «скучаю». Третий – «прощай».
Я умолкла. Посмотрела на Тэйна. Он поднял лицо, устремив неподвижный взгляд в темное звездное небо.
– А что мертвые могли бы сказать?
– Не знаю. Она говорила, что всегда бывало по-разному, но никогда не пересказывала услышанное. Она считала, что тайны мертвых следует уважать, а их послания предназначены только для ушей одного конкретного человека. Но часто… – запнулась я, ощутив мелкую дрожь в его руке, – мертвые говорили то же, что и живые: люблю, скучаю, прощай…
– Она была потрясающей, эта Эбигейл Роу, – произнес Тэйн, и я улыбнулась.
Мне стало приятно, я даже зарделась от удовольствия. Мне вообще очень нравилось идти с ним рядом, взявшись за руки, а память о женщинах Роу словно вела нас вперед. Казалось, что все они витают вокруг, слушая наши разговоры, наблюдают за нами в ночной тиши и призывают двигаться дальше. Очень скоро и я стану одной из них. У меня родится дочь, а потом появится и внучка. И может, когда-нибудь она, гуляя по ночному пляжу, тоже заговорит обо мне. Скажет что-нибудь вроде: «Той, что сохранила наш род, вопреки стараниям своей матери, которая чуть все не разрушила, была Эвери Роу, толковательница снов».
– Теперь расскажи о себе, – попросила я, слегка дернув Тэйна за руку. Он молчал, и я добавила: – Расскажи про свой остров.
– Мой остров? – с удивлением переспросил он.
Он выпустил мою ладонь, чтобы отрегулировать фитиль у фонаря, и больше брать меня за руку не стал.
– Слишком жарко, – обронил он.
– Как назывался твой остров?
Он пожал плечами.
– Ты не знаешь?
– Мы никогда не давали ему названия, – сказал он и сунул руку в карман. – Мы жили обособленно от рода к роду. Никто нас не трогал. Мы никуда не уезжали, и к нам никто не наведывался. Поэтому у нас не было нужды давать ему какое-то имя. Но если бы вдруг понадобилось, то мы, скорее всего, назвали бы его Тока.
– Что это значит?
– Скала. Когда к нам пришли англичане, они дали острову имя – остров Ховелла.
Я кивнула.
– С нами было то же самое. Когда-то остров Принца носил совсем другое название. Как оно звучало в прежние времена, сейчас уже забыли, но значение еще помнят: остров на Краю.
– На краю чего?
– Никто не знает. Англичане пришли сюда в тысяча шестьсот восемьдесят пятом году, и кто-то, желая услужить королевской семье, назвал остров в честь молодого принца Джорджа.
Я расправила плечи.
– Сомневаюсь, что будущий король Англии знал о том, что у него есть такой маленький и ничтожный тезка где-то в Атлантическом океане, а то бы наверняка заставил переименовать этот клочок суши.
Тэйн рассмеялся. Он размахивал фонарем так, что луч метался, выхватывая из темноты то наши ноги, то песчаную дорожку.
– Когда они пришли на твой остров? – спросила я, и его улыбка тотчас померкла.
– Задолго до моего рождения. Даже раньше, чем родился мой отец. Они появились с альбомами и картами, и мы думали, что они вскоре уедут и навсегда оставят остров. А когда я был еще мальчишкой, впрочем, довольно большим, чтобы гулять, где вздумается, к берегу пристали китобойные суда.
– Вас удивило появление иностранцев?
