Фон Рюллих спешно выключил микрофон, а солдат еще успел крикнуть:
- Наше дело правое, мы победим!
Охранники прочертили его автоматными очередями. Так погиб простой солдат Тимофей Иванов.
-Видел? - фон Рюллих приблизился ко мне почти вплотную, - поступишь, как этот, - обер-лейтенант указал на тело русского солдата, - также погибнешь.
Я силился сохранить широкую, во все лицо, улыбку, которая так понравилась немецким офицерам.
- Не надейся, что можешь прибегнуть к обману. – продолжил обер-летинант. - У нас есть человек, который будет тебя контролировать.
Открылась дверь радиорубки, под напором автоматчика вошел человек азиатской внешности. Мы не были знакомы, но прежде мельком видел его, когда лежал в госпитале. Это был казах. Но даже, если бы я его никогда не встречал, сразу определил бы, что это не якут. Мы оба принадлежим к народу одной этнической группы, в которой казах может понимать речь киргиза или живущего далеко от него, на Волге, татарина. Но якутский язык другие тюркские народы не понимают, потому что якуты, века «отрезанные» от «большой земли» расстоянием и природными условиями, сохранили древнейшее произношение. Казах знал, что не поймет мою речь. Но и фон Рюллих об этом знал. Просто для него, немца, мы были на одно лицо, и он рассчитывал: если передо мной будет азиат, так я приму его за якута.
Уже не приходилось растягивать рот в улыбке: мне и правда было смешно. Теперь уже я думал про обер-лейтенанта: полный обалдуй! Казах улучил момент и едва заметно подмигнул. Язык друг друга нам не понятен, но мы же советские люди!
Меня усадили перед микрофоном. Знать, для пущего моего вдохновения фон Рюллих приставил дуло пистолета к моему виску. Вновь прозвучала русская народная музыка, которую сменили звуки киргизского трехструнного комуза. Сложно, конечно, разобраться фрицам в тонкостях нашей национальной жизни: якуты предпочитают варган-хомус – духовой инструмент!
Музыка утихла.
- Доблестные бойцы, якуты! – объявил фон Рюллих. - Послушайте своего друга Егора Черина, добровольно перешедшего на службу великой Германии.
Я два-три раза кашлянул: мне до сих пор не приходилось говорить в микрофон. Тем более, с дулом у виска. Заговорил на родном мне якутском языке.
Мне вспомнился герой якутского эпоса Нюргун Боотур, который защищал свой народ. И я призвал воинов якутов, бить врага и отстаивать свою родину, великий Советский Союз, как Нюргун Бооотур стремительный! К земляку Николаеву я обратился отдельно: попросил, чтобы он не сообщал о моем положении домой.
- Что-то я имени Сталин не слышу: - выключил на время микрофон фон Рюллих. - ты же про Сталина должен сказать, что это тиран, злодей!
Я кивнул в согласии.
- Уруй! Айхал Сталину! Уруй! Айхал Красной армии!.. – слово «уруй» и для русского бойца было понятно: «ура!», а что такое «айхал» в нашем батальоне знали все: слава!
- Что-то ты не то говоришь?! – вновь отключил вещание обер-лейтенант. Он еще глянул в надежде на пленного казаха, но тот лишь пожал в ответ плечами. – Где твоя идиотская улыбка?! Ты забыл про нее?! Ты прокололся, советский разведчик! У тебя совсем другое лицо?! Вздумал водить за нос немецкого офицера?!
Дуло парабеллума теперь утыкалось в лоб:
- Нет, - засмеялся фон Рюллих, - застрелить, это для тебя слишком легкий выход. Иголочки, иголочки под ногти! Пытка! Ты у меня расколешься! ...
«ПРОЩАЙ, МОЯ ШИНЕЛЬ!»
Меня бросили в подвал, защелкнули снаружи засов, закрыли на замок. Стояла кромешная тьма. Нащепал стену, сырую, с плесенью. Пошел вдоль, пытаясь вымерять размеры помещения. Рука наткнулась на гвоздь: большой, с ощутимой эрозией. После эфира немецкого радио был я весь взмокший от волнения. Снял шинель, повесил на гвоздь: главное не забыть, в какой это стороне. В тайге, на охоте, тоже иногда приходилось идти в полной тьме, так, что и звезд не видно. Но каждый охотник «спиной» помнит, откуда он пришел. И поэтому хорошо ориентируется в пространстве. Без шинели, налегке, стал шарить руками ниже, куда бы присесть или прилечь? Вдруг нащупал чью-то руку, плечо. Здесь еще есть человек!
-Кто ты? –спросил я.
Молчание в ответ. Потрогал лицо: ледяное. Труп. Тело лежало на шинели. Глаз к темноте начал привыкать: уже различил знаки отличия советского солдата на пуговицах. «Бедный, - сжалось мое сердце, - убит или замучен?». Пошарил по карманам в надежде найти хоть какой-то завалящий документ, письмо - ничего! Откуда человек родом? Кто? Как звать-величать?
В сыром подвале скоро пробрал холод: когда распаренный, зябкость чувствуется острее. Я сел рядом с убитым солдатом, накинув на себя его шинель.
Фон Рюллих: Господин капитан, этот пленный русский якут Черин работал под дурака. Не скрою, сумел убедить меня. На самом деле, он наверняка засланный шпион, не удивлюсь, если он и знает и немецкий язык.
Фон Рих: Последнюю точку в этой комедии поставим мы. Доставьте мне удовольствие: я буду пытать его сам. Накалите шомпол, приготовьте иглы, которые мы пускаем под ногти. Он у меня развяжет язык…
Фон Рюллих: Вот хорошие иголки…
