Эскадрон без всякой охоты пошел на баталию. С десятого раза ко всему привыкаешь, даже к такому. Ландскнехты, чуть не зевая, выставили пики. Конница подыграла, так же привычно остановившись футах в пятнадцати и завернув коней назад.
Первый натиск был куда как веселее. Вдохновленные расправой над стрелками (что-то у них в руках было непонятное, аркебузы, вроде, но здоровенные), Гийом разогнал жаждущих новой крови людей и бросил на замершие шеренги тирольцев.
И зачем?
Лошади сами начали храпеть и тормозить прямо перед частоколом пик, прядать ушами и пятиться назад. Тех кто смог не потерять разгон – приняли на пики, остановили и принялись со всех сторон колоть. Кое-кто всё-таки прорвался в строй.
Почти всех стащили на землю и без всяких церемоний убили. Гийому повезло вернуться. Он въехал в шеренгу, раздвинув пики, насадил одного на копье и застрял. Спасли только прекрасные латы. Отмахиваясь мечем, он увидел, как в его направлении пробираются алебардисты, после чего стало ясно, что пора возвращаться на исходные позиции, а проще говоря, сваливать. Конь выполнил безупречный каприоль[66] и вынес его назад.
Итог атаки: шесть убитых. Нетрудно посчитать, что оставшиеся двести шестьдесят бойцов хватит примерно на пятьдесят две схватки. Так что больше они не геройствовали. Умирать никому не хочется, да и сил осталось совсем не ого-го.
Зато баталия не могла вести наступление вперед. И с полторы тысячи человек вынужденно стояли и ждали новых атак. И стрелки эти непонятные не могли развернуться и обрушить огонь на пехоту.
Так и воевали.
– Пьер, что там у тебя? – Гийом отвел эскадрон и теперь жадно вдыхал морозный воздух, через поднятое забрало.
– Пить хочешь? – отозвался любезный приятель Бомануар, потряхивая булькнувшей фляжкой, и пока командир маленькими глотками вливал в себя живительную влагу, доложил: – Еще один убит. Застрелили в спину. А так все по-прежнему.
– Спасибо, – де ля Круа вернул фляжку, – эх, нам бы туда, и он завистливо поглядел вдаль, где за месивом пехотных схваток, мелькали знамена и сшибалась конница.
– Не говори. Долго нам тут гнить? – Два свежих эскадрона как раз отворачивали коней от стального леса имперских пик, а вслед им вразнобой хлопали мушкеты.
– Пока не прикажут. Что-то швейцарцы не шевелятся. А то, если послушать, они одни должны были всех убить еще час назад. Хвастались как безумные.
В поле, между тем, что-то происходило.
В «их» баталии долго и надрывно запела труба, на миг перекрывая все прочие звуки. Гийом и Пьер с высоты коней могли различить, как между имперскими полками зашевелилась земля, покрытая шеренгами солдат, маршировавших к швейцарским построениям. Деталей было не разобрать, но предположения за душу взяли самые нехорошее. Все, что нарушает скучную рутину войны, пугает.
Имперцы разом пошли вперед, по всему фронту закипела кровавая каша. Пешки давили и резали друг друга, всё перемешалось, только раскатывался в воздухе журчащий перезвон от тысяч сталкивающихся клинков и древок.
И тут в мгновенной вспышке прозрения Гийом понял, что происходит. На фланги райслауферов вышли стрелки, все что были у ландскнехтов. Очень близко подошли.
Бам-бам-бам, д-д-д-дун-дун-дун!!!
Что же это?! Швейцарцы подаются назад, а их словно подбадривают неумолчным д-д-д-дун-дун-дун!!!
Еще далеко до бегства и паники, но проклятое дун-дун, путает ряды, валит людей, а по фронту напирают ландскнехты! Швейцарцы еще стоят и бьются, но число их тает, клинья тирольцев всё глубже вонзаются, разрывая живую плоть шеренг.
Страшные глаза. Пляшущий конь, весь в крови. Сорванный голос:
– Вся конница в атаку! Смять пешек! Приказ маршала! Все вперед, разом!
Гийом много лет провел на войне и знал, что значит вот такое появление гонца. Это означает, как правило, смерть или победу.
Пора.
Он молча протягивает руку де Бомануару, встает на свое место во фланге эскадрона. Сигнал трубы. Копье к стремени и:
– Эскадрон! Рысью, марш! – Перестук копыт. Мерное громыхание доспехов. Забрало вниз. Копье к стремени, повод набрать.
Конница медленно катится вперед. Ландскнехты уже сообразили, что балет закончился, и больше не зевают. Шеренги на глазах сбиваются плотнее, глубоко вонзают подтоки в землю, направив недружелюбные ряды наконечников им навстречу. Сзади высоко взлетают алебарды.
– Эскадрон! Галопом марш!
Ноет труба.
Перестук нарастает. Шпоры вонзаются в бока, стальные ташки немилосердно стучат в набедренники, а крылья наплечников о кирасы. Храпят кони. И грохочут, грохочут, грохочут копыта.
Последний миг.
Копье падает на фокр. Острие смотрит вперед, конь стрелой несется на пехоту, срывая за спиной ветер.
Весь мир снова в прорези забрала. Он дрожит и подпрыгивает в такт бешенной скачке. Глухо ревут люди, слышаться выстрелы.
Уже видны глаза врагов, их пики рядом, еще ближе, еще…
Удар!!!
Нагрудник коня упирается сразу в четыре пики, но инерция такова, что древки разлетаются в стороны! Топтать, топтать пешую мразь!
