Рохард устало потянулся за брёвнышком, после поимки коего он немедля вбросил его в мерно пляшущий огонь костра. Сноп искр и треск ликования звучно приветствовал его действие. Рядом с Рохардом, облачённым в стёганую поддоспешник, помеченный в нескольких местах разрезами, и являющим собой образец разбитости и усталости, лежали четыре его боевых товарища — таких же разбитых и усталых. В свою очередь, вокруг них точно так же раскинулись бесчисленные огоньки костров, точно так же облепленных со всех сторон усталыми солдатами, — благо, рядом с ними высились непроходимые чащи зелёного моря Вернеского леса и недостатка в топливе не ощущалось. Прыгающие в самодовольном танце языки пламени дерзко, но тщетно стремились взвиться в вечерние небеса, окрашиваемые слабыми последними лучами заходящего солнца, переходя под власть горделиво возносящихся лун. Казалось, сами облака, плоские и лёгкие, подёрнутые лёгкими мазками золотых и розоватых брызг, уходили с небосвода вместе с солнцем, освобождая место для безраздельного владычества холодных светил. Близлежащий лес постепенно опустевал голосами певчих дневных птиц и на смену им приходили встревоженные окрики сов, зловещее завывания волков и протяжный рёв иных, страшных тварей, о коих повествуются на страницах бестиариев. Но рёв был лишь дальним эхом, теряющимся в общей звуковой картине разбитого лагеря. Главной его составляющей был стон. Разрывался мучительный стон тяжелораненых, внезапно обрываемый приступом хрипа, после чего наступала тишина — лечить ранения подобной тяжести у солдат было бессмысленно и слишком затратно, поэтому самым гуманным решением было резко прервать их страдания. С ним смешивался беспокойных стон раненых, но не столь серьёзно, благодаря чему они избегали, по крайней мере, на время, «акта благожелательности и человеколюбия». Некоторые ополченцы, сведущие в искусстве травничества, беспокойно сновали взад-вперёд по пострадавшим, стремясь облегчить им страдания при помощи свежесорванных трав и корений. Наконец, наполнял собой воздух и стон, качественно другой стон, одновременно смутный и ясный, как шум прибоя, — стон побеждённых. Разбитые, попранные, сломленные и бессильные они шли длинными рядами, связанные путами, под конвоем в ближайший город, для труда во благо Правителя и отрабатывания провинности за службы узурпатору. Некоторые же, кому сомнительно повезло похвастаться качеством своего денежного состояния, оставались здесь, в лагере, в импровизированных камерах, где они в ужасных условиях должны были дожидаться выкупа за себя от своих родственников и близких. Находившиеся в двух верстах поле дневной битвы было сплошь устлано точками чёрных тел, безжизненно растянувшихся по земли. В недрах этого царства мёртвых всё ещё можно было услышать топот живых победителей, обирающих хладные тела незадачливых врагов и приканчивающих на месте тех, кто всё ещё смел подавать признаки жизни.
Хоть взгляд Рохарда и был устремлён на беззаботные языки пламени, однако дума его отстояла несколько дальше, там, где сейчас вершили своё дело беспечные мародёры и искатели наживы. Битва при Вернском лесу оказалась первой серьёзной стычкой в недавно вспыхнувшем противостоянии между Землями, где участие приняли северные и восточные флодмундцы. Ощущение от сражения всё ещё довлели над умами почти всех ополченцев, впервые проливших человеческую и зверескую кровь, и увидевших смерть во всём её кошмарном величии. Скрытая дрожь тревожила душу, мучила разум, крутила и растягивала его на прокрустовом ложе, вызывая в нём страшные воспоминания. Рохард закрыл глаза.
