Подходя ближе к месту трагедии, мы внезапно замечаем, что ясное светило начинает быстро меркнуть. Откинув главу ввысь, обнаруживаем объяснение этой задачки: тело аспида становится столь велико, что уже целиком закрывает собой лазурные выси над нами. Запах гари становится всё отчётливее и отчётливее, начиная раздражать носоглотку и вызывая болезненный кашель. По обе стороны от исколесённой и истоптанной дороги продолжают идти бескрайние нивы разорённых полей, претерпевших на себе все привратности судьбы. Наконец, становится видно и само селение, верней сказать, то, что от него осталось: обгоревшие пепелища и одиноко стоящие обугленные стены вчерашних домов. Время от времени видны и постройки, всё ещё дожираемые огнём. Однако же, углубившись в дебри селения, вполне возможно найти и не пострадавшие от человеческой ярости постройки, но и в них отсутствуют окна и вышиблены двери, стены испещрены стрелами и измазаны кой-где багровыми пятнами застывшей крови. Тут же, подле них и на улицах, видим мы обезображенные насильственной смертью трупы селян и солдат: этот факт объясняется расквартировкой в деревни отряда восточнофлодмундских вояк, застигнутых врасплох нападением неприятеля. Не могущие дать организованный отпор, они ввязывались в сражение, где кто мог, отчаянно пытаясь отстоять свою жизнь от цепких когтей смерти. Посему мы и наблюдаем столь странный разброс тел по селению в самых неожиданных местах. Некоторые жители, при самом начале разгула в деревни, успели попрятаться по погребам, предполагая, что они там в безопасности переживут нашествие напасти, а потом преспокойно выйдут на свет божий и начнут восстанавливать причинённый ущерб. Расчет, однако, оказался в корне неверным. Древнейший экономический принцип войны гласит, что война питает сама себя: искусственно созданный Левиафан смерти не в состоянии прокормиться силой своего существования, — для поддержания существования и дальнейшего шествия он вынужден питаться своими же жертвами, выпивая из них поселении соки и проглатывая тела несчастных. Именно на такой веренице и зиждется его страшное существование, направленное на смерть и только смерть. Обозы, ждущие фуража появились в первые минуты после побоища и первого самосуда над непокорными.
Конечно, помимо сугубо насущных гастрономических нужд, обзор подвалов был обусловлен и неким другим фактором, спущенным сверху. По донесениям надёжных источников, в селении должен был временно располагаться высокопоставленный член военного командования Восточного Флодмунда. Собственно говоря, именно поэтому и был предпринят захват деревни. При беглом осмотре поверженных и раненых противников, обнаружить человека с должными знаками отличия не удалось, посему был немедля отдан приказ о оцеплении местности и поиске запрятавшегося воеводы. Первоначальные поиски ничего не дали — по всей видимости, знаки отличия были спрятаны от греха подальше. Не желая отпустить желанную добычу, северные флодмундцы, приволокли пинками и побоями всех спрятавшихся офицеров и гражданских, оказавших им приют, на окраину селения, где разверзался обрыв, ведущий в глубокую балку. Альфред Гернулл, — знакомое лицо, — собственной персоной вышел к приведённому собранию и в немногих словах заявил, что, или они выдают ему Унцфера и идут с миром на четыре стороны, или он найдёт его и без их собачьей помощи, но преподаст урок за упрямство. В ответ лишь ветер колыхнул пожухлую траву. Оценив настроение народа, Гернулл поставил информатора и наказал искать требуемую личность. Четверть часа длился обзор, но Унцфера был обнаружен, плотно укутанный в дырявый плащ и гладко побритый ради лучшей маскировки. Подойдя к открытому Унцферу, Гернулл бесцеремонно сорвал с него плащ, обнажив офицерский доспех, и жёстко промолвив, что пусть он хоть умрёт, как подобает, а не гнусно прячась в страхе за жизнь под обносками простолюдина.
— Рохард, — громом разлетелось над местом действия, — ты будешь руководить расстрелом. Пусть это отродье получит по заслугам.
— Вы, — прикрикнул Гернулл на близстоящих солдат, — увидите отсюда этот сброд, с ним я разберусь позже, и оставьте здесь офицеров и старейшин: я обещал преподать урок и я его преподам, клянусь духами предков!
Благодаря репутации Гернулла, которую никто не осмеивался испытывать, приказ был исполнен с потрясающей быстротой, ведь все знали, что в противном случае они разделять участь приговорённых, с той лишь разницей, что марать об них руки никто не будет, а просто-напросто повесят, как бродячих псов, на дышле обоза, оставив алчным вранам клевать их охладевшие тела. Стройным рядом стояли приговорённые, обвернувшись спиной к оврагу, будущему месту вечного покоя, и лицом к солдатам, будущим палачам. Лицо каждого не было схоже на соседнее: здесь были и страх, и ненависть, и презренье, и хладнокровие и даже бесчувственность — многие аспекты человеческих эмоций, смешанных в странной амальгаме.
