Признаться, честь, оказанная Рохарду, ему самому мало улыбалась, ведь в тот момент душевные терзания приближались к логическому апогею, выражавшемуся в том, что нередко ночи напролёт глаза не смыкались в священном отдыхе, а непрестанно, в самобичующей боли, проносили пред собой минувшие образы погибших и тех, кому это только предстоит. Нетрудно догадаться, что отданный Рохарду приказ лишь сильнее ударил по его покачнушейся психике, ведь что-что, а палачом ему быть покамест не приходилось. Однако же, и ослушаться нельзя: он обещал вернуться домой целым и невредимым, непослушанием же начальству подобная перспективы пресекалась. Терзаемый тяжёлыми размышлениями такого рода, он подошёл к шеренге солдат, стоявшей по правую сторону, и взял командование над расстрельной командой из 20 человек, среди коих находились и его добрые боевые братья. Громким, по уставу бесчувственным голосом, он скомандовал выстроится в линию, зарядив трофейные арбалеты. Теперь, когда всё было готово и по малейшему указанию десятки жизней оборвут своё пребывание на этом свете, Рохард вновь заколебался и незаметно для себя впал в раздумия. Он бегло осматривал лица стоящих против него офицеров, — запылённые, обветренные, красноречиво свидетельствующие о лишениях перенесенных их владельцами. И каждый раз, пробегая глазами по приговоренным, ему казалось, что там, среди них он видит своё собственное лицо или, что хуже, лицо Бренделла, но стоило лишь всмотреться, как оно бесследно исчезало. Душевные муки достигали наивысшего накала.
Известно, что при постоянном воздействии внешнего раздражителя на чувствующую часть, она, как правило, со временем притупляется и начинает воспринимать раздражение, как фон, которой можно с лёгкостью игнорировать. Особенно это видно на войне. Первое убийство или даже сам вид трупа поначалу повергает человека в ступор и вызывает тяжёлые переживания, но со временем, когда рука набивается в пролитии крови, подобные ощущения уходят на второй план, и для закалённого вояки лишить кого-либо жизни, это как поздороваться с соседом. Произошло это и с Рохардом, для которого убийство стало неотъемлемой и адекватной деталью повседневности. Но всё же, несмотря на это, как говорилось уже, ему ни разу не приходилось быть палачом. Одно дело, когда тебе приходиться бороться за свою жизнь на поле боя, ведь там или ты, или тебя, а совсем иное орудовать над безоружными, теми, кто не может дать отпор.
Но дома его ждёт семья, которой он дал клятву вернуться живым и невредимым, а если он откажется от командования расстрелом, то, зная характер Герннула, он сам встанет в шеренгу осуждённых. Не прерываясь от раздумий, несущихся со скоростью грома, он машинально приказал солдатам встать наготове. Трофейные арбалеты послушно приняли предложенные им болы и теперь воинственно поглядывали на выстроенную перед ними братию.
Да, вернуться домой он должен, но не такой ценой. Что сказали бы его родные, если узнали, во что он здесь превратился? Как обагрились его руки кровью, чем он был, и чем он стал, как он принял участие в бойне собственных соотечественников, поднял руку на Родную землю. В крайнем возбуждении, похожем на помешательство, не осознавая толком, что он делает, Рохард внезапно скомандовал обернуться кругом. При наблюдении данного манёвра, Гернулла обуяло странное чувство, предвосхищающее не менее странную догадку. Со всей силой своих могучих лёгких, он заорал на Рохарда, требуя от него объяснения, но его не последовало.
Внезапно, в уме Рохарда выкристаллизировалась сильная, страшная мысль, предлагающая достойный выход из сложившийся ситуации. Слово внезапно упомянуто весьма условно, ведь, хоть эта мысль и была воспринята Гейбрином в качестве осенения, но на самом деле она долгие месяцы планомерно прорастала в нём, подпитываясь его эмоциями и переживаниями, порождала многочисленные догадки и сомнения, пока сама, в конец созрев, не смогла явиться во всей мощи и славе. Пусть это задержит воссоединения с семьёй, но совесть не будет запятнана. Твёрдо утвердившись в решении, Рохард, преодолев ком в горле, скомандовал:
— Стреляй!
Тотчас взведённые курки синхронно опустились, пустив вперёд стремительно несущиеся болты, мигом нашедшие предназначенные им цели. При отдании команды, Рохард всё ещё стоял лицом к осуждённым, теперь же он решил сменить позицию и взглянуть на последствия своего поступка. Как и ожидалось, Гернулл уже беспомощно распластался на земле, в посмертной компании двух своих адъютантов. Некогда наводящий леденящий ужас на всякого ополченца теперь был сам же сражён плодами дел своих. Задыхаясь от жгучей боли и бессильной ярости, он попытался было вырвать из груди болт, но при первом же прикосновении к древку его смуглое лицо исказилось в судороге и чрез мгновение застыло в нём навечно.
