Валентин заметил его действия, прочитал намерения немецких танкистов. Стволы пушки и пулемета были наведены прямо на него. Едва он успел нырнуть в ход сообщения, спрятаться за его земляной стенкой, как бруствер был пропорот насквозь пулями и снесен напрочь короткой пулеметной очередью. Молодой солдат стремительно побежал по ходам сообщения, спасаясь от огня вражеского танка, начавшего свою охоту именно за ним. Он миновал один поворот, затем второй, быстро преодолел прямой короткий участок и нырнул в невысокий проем подкопа под бревенчатую стену крестьянской избы, как вдруг позади него снова прогремел пушечный выстрел. Снаряд и на этот раз угодил прямо в деревенскую постройку. И произошло это в тот самый момент, когда Валентин был прямо под ней. Взрывная волна пронесла его по траншее и ударила о земляную стену. Пороховая гарь, смешанная с тучей мелких осколков из смеси металла, древесной щепы, земли и пыли, окутала его с ног до головы. Он хрипло взвыл от боли, упал и замер на месте, потеряв сознание.
– Солдатик, солдатик, – донеслись до сознания Валентина чьи-то слова, кто-то звал его и пытался пробудить.
Он приподнял голову, попробовал открыть глаза, пошевелиться, но пронзительная боль в теле не давала ему это сделать. Он захрипел, застонал, через силу подтянул под себя неудобно лежавшую руку, но не смог опереться на нее. У него не было никаких сил.
Через мгновение он понял, что его кто-то тащит куда-то, волоча по земле, и держит за ворот шинели. Потом его оставили на месте, при этом не то пнули по спине, не то ударили чем-то.
– Живой, но похоже, что ранен. Сам встать не может, – произнес кто-то над ним.
Ответ прозвучал по-немецки, низким гортанным голосом.
– Я ж говорю, что он ранен или контужен. Вон и встать сам не может. Только стонет, – снова зазвучал тот же голос, обладателя которого Валентин не мог увидеть, так как лежал на животе, лицом вниз.
Наконец ему удалось кое-как приоткрыть глаза и чуть приподнять голову, немного повернуть ее в сторону, чтобы хоть что-то рассмотреть из того, что происходит сейчас вокруг него.
– Ну вот, шевелится. Значит, живой! – прозвучал тот же самый голос. – Оклемается понемногу и сам зашагает. Только в себя немного придет.
Потом снова были произнесены слова на немецком языке. Гортанно, грубо, командным тоном и с недовольными интонациями.
Валентин подтянул под себя непослушную руку, потом вторую. Попытался приподнять над землей туловище, опираясь на колени и локти. Все движения у него получались корявыми. Кисти не слушались, пальцы он и вовсе не чувствовал, все тело ломило от боли, изо рта текла густая слюна, смешанная с кровью. Он застонал. Наконец ему удалось найти точку опоры и, опираясь на что-то твердое рядом с собой, как о стену, он начал приподниматься, вставая в полный рост. Кто-то схватил его под локоть и помог удержаться, не упасть и стоять почти ровно. Он медленно поднял голову и попытался что-нибудь разглядеть возле себя. Но яркий дневной свет и невыносимая головная боль не давали ему это сделать. Глаза так и оставались полуоткрытыми. Началось головокружение, из-за которого он не мог стоять на ногах и начал валиться набок. Но рядом кто-то с силой держал его в вертикальном положении, не давая упасть.
Валентин почувствовал, как чьи-то пальцы расстегивают на нем шинель, лезут в нагрудные карманы его гимнастерки, в подсумки амуниции, достают их содержимое и он не может этому воспрепятствовать. Сил у него нет совсем, а тело пронзает дикая боль, отнимающая последнюю энергию. А еще он не мог открыть глаза и сомкнуть челюсть. Она не слушалась его и просто отвисала. По подбородку и шее текла густая слюна, смешанная с крошками песка и земли. Голова раскачивалась из стороны в сторону.
– Контужен он, по всему видно, господин фельдфебель, – снова прозвучал чей-то голос, на этот раз совсем рядом, будто его обладатель являлся именно тем человеком, кто не давал молодому солдату упасть, поддерживал его под руку.
И опять гортанная немецкая речь. Будто собачий лай. Откуда она? Кто говорит на языке злейшего врага, находясь совсем рядом? Валентин попытался это понять. Через силу, напрягая всю свою волю, он заставил себя поднять непослушные веки и разглядеть тех, кто стоял перед ним, обшаривал его карманы против его желания. Кто все они?
– Держись, парень. Господа германцы – нация культурная, порядок сильно любит. Чтобы пленного принять, обыскать его обязаны. Иначе – смерть, – говорил обладатель голоса, который начинал злить молодого солдата, поскольку интонации претили его естеству, не желавшему покориться врагу, но бессильному сейчас чем-нибудь противостоять происходящему.
