Валентин, как и другие пленные солдаты, сконцентрировал внимание на вражеском танке и возне вокруг него. Горестные мысли его приобрели в эту минуту иной, более яркий оттенок. Поверженная боевая техника врага радовала глаз каждого красноармейца, кто сейчас смотрел на нее, от чего приободрялся, расправлял плечи, видя победу над противником, хоть и очень небольшую по масштабу.
Брови Валентина в эту минуту сдвинулись к переносице. Он сразу подумал, что это может быть именно тот самый немецкий танк, от выстрела пушки которого погиб рядом с ним сержант, отбивавшийся из пулемета от наседавшего врага до последней минуты своей жизни. Тогда вполне возможно, что эта же стальная машина является виновником и его собственной контузии. Солдат начал злобно смотреть на немецкий танк, словно расстреливал его сейчас в упор из воображаемого оружия. То же самое делали в эти минуты и остальные пленные бойцы, глаза которых горели от восторга от вида поверженной вражеской боевой машины. Немецкий офицер будто бы заметил это и своим резким выкриком в адрес подчиненных, заставил их силой развернуть пленных в другую сторону, лишая их возможности наслаждаться зрелищем.
По второй отданной им команде два немецких солдата отделились от остальных. Быстро и стремительно действуя руками и прикладами карабинов, они начали разделять красноармейцев на две группы. Одних, по виду вполне здоровых, толкали в сторону ремонтируемого танка. Других, со следами ранений и перевязок, с грязными окровавленными бинтами на конечностях, они толкали к черной обгоревшей стене одного из деревенских домов.
Валентин попал в число последних. Дважды ударив в спину прикладом карабина, выкрикивая что-то на немецком языке, гитлеровцы отвели его и остальных невольников, прошедших только что принудительную и грубую сортировку, на новое место. Еще ничего не понимая, хрипя от боли, спотыкаясь, ворча и матерясь в адрес злейшего врага, пленные переместились к обугленной стене.
– Никак расстреливать будут! – вдруг донеслись до Валентина и остальных неожиданно вырвавшиеся слова одного из тех бойцов, кто не попал в их группу и был оттеснен в сторону танка.
Все вокруг разом стихло, и даже прекратился идущий ремонт подбитого танка, будто бы в одно мгновение все находящиеся на деревенской площади поняли, ради чего раненых пленных красноармейцев немецкий офицер приказал собрать у бревенчатой стены сгоревшей крестьянской избы. Его новая команда привела к тому, что одни гитлеровцы, в количестве не менее десяти человек, начали выстраиваться в линию, вскидывая перед собой карабины. Другие присоединились к тем, кто вел сортировку пленных и гнал часть из них к стене, расставляя там в ряд. Немецкие танкисты и техники, а также те пленные, которых собрали возле ремонтируемого танка, застыли на месте, наблюдая за происходящим.
Валентин еще не понимал, для чего все это делается. Лишь только выкрик одного из товарищей привел его в чувство. Справа от него стоял солдат на одной ноге и с палкой в руке, которую использовал вместо костыля. Слева стоял тот, чья голова была замотана окровавленным бинтом. За ними гитлеровцы поставили всех тех, кто имел следы ранений, хромал и стонал от боли.
– Прощайте, братцы! – прорезал воздух голос одного из пленных, и в эту же секунду прозвучала новая команда немецкого офицера.
Построившиеся параллельно раненым пленным красноармейцам гитлеровские солдаты вытянулись, подняли головы, сомкнули пятки и прижали к ногам карабины. Офицер опять что-то выкрикнул, и его подчиненные вскинули перед собой оружие, одновременно с этим клацая затворами.
– Все! Конец! – протяжно простонал кто-то рядом с Валентином.
До этого момента молодой солдат не осознавал того, что происходило. И только сейчас, когда он стоял прямо перед расстрельной командой, до него дошел весь ужас происходящего.
Рядом с ним кто-то упал на колени, заливаясь стоном и плачем. С другой стороны протяжно захрипел еще один раненый солдат. Сплюнул себе под ноги тот, кто опирался на палку, стоя на одной ноге.
– За что? – жалобно произнес кто-то возле обугленной стены.
У Валентина все перевернулось внутри. Судорога прокатилась по его конечностям. Кровь закипела в жилах.
Неужели конец? Неужели его сейчас расстреляют? Неужто он в свои восемнадцать лет встретит такую скорую смерть от руки врага? Расстрел! Не может этого быть!
Взгляд парня застыл на немецких солдатах, готовых к расстрелу пленных. Леденящий воздух застыл, а с ним замерли ремонтники возле танка и пленные красноармейцы, избежавшие расстрела.
Еще одна громкая гортанная команда немецкого офицера и поднятая высоко над головой его рука отсчитывали последние мгновения жизни красноармейцев. Солдаты с карабинами, наведенными на цели, ждали отмашки. Но кто-то в стороне своим выкриком остановил их. Невольно все, кто присутствовал в это время на деревенской площади, повернули головы в направлении не спеша приближающегося к площади офицера, видимо, более старшего по званию, чем тот, кто своей волей или по велению командования собирался расстреливать пленных красноармейцев.
