Поднимая непослушные веки, поворачивая в сторону голову, боль внутри которой не давала ему сейчас ровно стоять на месте, он попытался увидеть того, кто уже начал прислуживать злу, чужеродной силе, ненавистному врагу, преклоняться перед ней. В расплывающейся картинке перед собой он с трудом узнал бойца из своей роты. Одного из тех, с кем был в последнем бою, чей отход прикрывал вместе с погибшим от вражеского снаряда сержантом. Возле него стоял простой красноармеец, немногим старше него, с которым он уже не раз общался по пути на фронт, в эшелоне, на марше, в строю. Другом он ему не стал, в приятели тоже не записался. Просто перекинулся с ним где-то парой фраз, запомнил его в лицо. Но тогда его знакомый ничем не демонстрировал своего преклонения перед врагом, не заводил разговоров о превосходстве противника, о его качествах, о существующих в его рядах порядках, присущих солдатам врага.
– Стой ты ровно! – уже без преклонения перед кем-то, а просто, по-товарищески, произнес красноармеец. – А то ведь расстреляют. Зачем ты им хворый да контуженный? Бросят на землю да штыком проткнут, как собаку!
Валентин простонал в ответ. Сил у него почти не было. Ноги подкашивались. А тот, кто держал его под руку и давал возможность стоять ровно, помог опуститься на землю и сесть, прислонившись к стене.
– Посиди пока. Авось понемногу все уляжется, – совсем тихо сказал ему тот, кто все это время помогал и был рядом. – Ты простой пехотинец. С тобой, если дурить не будешь и своими ногами пойдешь, куда укажут, германцы ничего не сделают. Они сейчас больно на танкистов и артиллеристов злые. Те у них танков много пожгли да бронемашин. Тут по деревне да вокруг нее больше десятка сейчас стоит. Черные от копоти. Иные дымят до сих пор. А ведь больше суток прошло.
Валентин напрягся. Во время боя он лично видел, как била из укрытия сорокапятка по танкам и бронетранспортерам до самой своей гибели от гаубичного снаряда. Видел, как метко и результативно стреляла из пушки по врагу внезапно появившаяся позади позиций его роты шустрая тридцатьчетверка, гремя металлом гусениц и ревя дизелем. Но все это было вчера. Вчера? Как это? Он снова попытался открыть глаза и посмотреть на солдата, помогавшего ему. Бой с танками и пехотой противника действительно был вчера? Значит, сам он пролежал без сознания не меньше суток. А его тяжелое состояние, невозможность управлять собой и своим телом, пронзительная боль от головы до ног, сильная слабость в данный момент объясняются полученной контузией.
– Ты вот отлежался под завалом, – будто бы подслушал солдат рядом с ним его мысли, – не видел ничего, а немец тут зверствовал. Многих наших побил. Политруков и артиллеристов на месте расстреливал да потом штыками добивал. Простого солдата так не трогал. Согнал всех сюда, кого поймал, да оставил под охраной.
Валентин, еще ничего не понимая, снова попытался поднять глаза на собеседника. Вопросов у него сейчас возникало много. Сутки он был в забытье. За это время произошли кровавые события рядом с ним.
– Германец обходил все траншеи да тебя под завалом нашел, – продолжил говорить солдат. – Ты землей хорошо был засыпан. Да еще и бревно поломанное сверху лежало. Он меня позвал, чтобы я тебя откопал и наружу выволок. Тут ты и застонал. Показал ему тем самым, что еще живой.
Валентин с интересом слушал повествование о себе, все еще не в силах полностью открыть глаза, чего не мог сделать из-за сильнейшей головной боли.
– Если бы смолчал, – продолжал солдат, – приняли бы за убитого. Вот только, я думаю, штык бы в тебя все равно воткнули. Они так тут всех мертвецов проверяли. А если живым себя обозначил, то, будь любезен, к ним в плен.
Плен! Из-за своего физического состояния Валентин никак не мог предположить, что сейчас пребывает именно в плену у злейшего и ненавистного врага. Что с ним произошло именно то, чего боится больше всего на свете каждый солдат Красной армии. Именно об этом унизительном и самом скверном и гиблом состоянии для красноармейца говорил ему несколько дней назад пожилой политработник. И неужели сейчас он сам – комсомолец, школьный активист, пример для юных колхозников, боец, снайпер, уничтоживший своим метким огнем из винтовки больше десятка гитлеровцев, теперь находится в плену? Не может этого быть! С кем угодно такое могло произойти, но не с ним! Нет! Не с ним!
Валентин хрипло застонал. Теперь не столько от боли телесной, сколько от душевной.
– Пока я тебя откапывал да потом тащил из-под завала, – продолжил говорить солдат рядом с ним, – я из твоего кармана комсомольский билет, красноармейскую книжку и письма вытащил. Воспользовался моментом, когда германец отвлекся на разговор с кем-то рядом. Прикопал в землице твои документы. Так что ты, парень, назовись каким-нибудь именем. Но не своим. А то мало ли что. Из нашей роты, да и вообще из батальона, тут немного людей. Тебя, значит, особо никто знать не должен. Народ в основном из других подразделений полка. Выдать нас некому. Но мало ли что.
