За идущим впереди немецким офицером, медленно шел по его следам пехотинец в каске на голове, державший наперевес стволом вниз карабин. За ним по краям дороги не спеша двигались еще два солдата. Они периодически нервно оборачивались назад, но тут же то ли брезгливо, то ли от неприязни отворачивались и смотрели куда-то в стороны или себе под ноги. За ними, хромая и шатаясь, трясясь и сжимаясь не то от холода, не то от страха, медленно шел очень странно одетый человек. Лишь только тогда, когда он появился из пелены полупрозрачной дымовой завесы, все смогли его хорошенько разглядеть.
От увиденной картины многие пошатнулись. Лица немецких солдат искривились, уставившись на хромую шатающуюся фигуру. Кто-то из них, не сдержав эмоций, громко вскрикнул и зажмурился. Валентин широко открытыми глазами уставился вперед, стараясь разглядеть того, кто ковылял по дороге за немцами. Стоявший рядом с ним на коленях солдат тихо охнул и закрыл лицо руками. Остальные продолжали с ужасом смотреть на того человека, которого конвоировали гитлеровцы.
Черная до копоти, не то разодранная, не то вспоротая и подпаленная одежда местами клоками свисала и топорщилась. Неопределенного вида головной убор. Закопченная гимнастерка, верх которой выглядывал на груди в распахнутом настежь том, что когда-то было комбинезоном. На лице, или на том, что от него осталось, с оголенными кровавыми язвами виднелся заплывший в черно-красном месиве глаз. Покрытые не то волдырями, не то сгустками крови кисти рук нервно тряслись.
– Батюшки святы! – проговорил кто-то из пленных. – Да как же это?!
– Танкист обожженный, – тихо пролепетал кто-то.
Другой, что стоял рядом с ним, не выдержав зрелища, отвернулся и стал жадно хватать воздух ртом, давя подступивший к горлу ком.
– За нас отомстят! – с невероятным усилием, еле слышно, борясь с дикой болью, выдавил из себя хриплым голосом танкист.
С трудом различимые слова, произнесенные его обожженными губами, донеслись до стоявших у стены. И, как бы понимая, что отчетливо сказать у него не получается, танкист снова повторил свою фразу, единственным уцелевшим глазом оглядывая всех собравшихся на сельской площади.
Он продолжал, хромая, медленно идти в сопровождении гитлеровцев, которые старались не смотреть на него, а просто шагали рядом с ним и даже не навязывали ему свой темп движения. И вся процессия выглядела траурно, так как вели они почти мертвеца. Но пока живого настолько, насколько хватит духа в этом мужественном человеке, который на пороге своей смерти продолжал вести себя с невероятным достоинством. Сама смерть, казалось, обнимала его за плечи и пыталась приласкать, обдавая его своим ледяным дыханием, а он отталкивал ее от себя, смеялся над ней и будто отвечал ей: «Подожди! Дай нервы пощекотать врагу напоследок. Пусть они надолго запомнят меня».
Впереди идущий немецкий офицер окинул взглядом всех, кого собирались расстрелять собравшиеся на площади гитлеровцы. Его взгляд остановился на Валентине, и офицер что-то спросил на немецком языке у командовавшего солдатами расстрельной команды, кивая в сторону молодого красноармейца. Тот ответил ему. После чего офицер жестом приказал вывести Валентина из строя и проводить его в группу тех, кто не был ранен. Один из немецких солдат грубо схватил парня за рукав шинели и, резко дернув на себя, потащил к ремонтируемому танку, где стояли другие пленные, волей захватчиков оставленные в живых. На место Валентина конвойные поставили обгоревшего танкиста.
Тот медленно повернулся в сторону гитлеровцев, одаривая их перед смертью взглядом, полным презрения к ним и к собственной предстоящей гибели.
– За нас отомстят! – с трудом прошипел он.
– Прощай, братец! – ответил ему кто-то из пленных возле немецкого танка.
– Прощайте, славяне! – произнес опиравшийся на шест как на костыль высокий солдат.
Взглянув на него, поднялся тот, кто, не выдержав давления оккупантов, упал перед ними на колени.
Прозвучала команда немецкого офицера, и солдаты расстрельной команды снова вскинули перед собой карабины. Рука их командира зависла в замахе над его головой.
Пленные у стены распрямили плечи, подняли переполненные злобой к врагу лица. Высокий солдат отбросил шест, на который опирался как на костыль, и освободившимися руками обнял за плечи обгоревшего танкиста и того бойца, кто стоял с другой стороны. Строй приговоренных к смерти сомкнулся. Красноармейцы прижались друг к другу плечами, будто демонстрируя врагу свое единство и презрение к предстоящему расстрелу.
Старший немецкий офицер отвернулся от гордых красноармейцев. Рука второго резко опустилась вниз и одновременно была выкрикнута новая команда.
Раздался залп десятка карабинов. Расставленные у стены пленные пошатнулись. Часть из них тут же упала. Сраженный пулей танкист повис на плече стоявшего на одной ноге высокого солдата. С другой стороны на него все еще опирался, обняв за плечо, второй боец. Голова того медленно опустилась на грудь. Он захрипел, из его рта брызнула кровь, и он упал возле своих умирающих товарищей.
