Валентин одобрительно кивнул ему в ответ и посмотрел на то блюдо, что было выдано. Не избалованный жизнью, не знавший, что такое рестораны, привыкший к простому крестьянскому столу и обыкновенной армейской пище, он с негодованием в душе оценил то, что было в его котелке. Жидкая масса, по его беглой оценке и по источавшемуся запаху, напоминала остатки того, что когда-то находилось в огромном баке полевой кухни. Потом его содержимое вычерпали. А остатки на дне и стенках залили водой, добавили найденного в деревне плохо просеянного пшена, смешанного с песком и землей, и все это сварили для пленных солдат Красной армии.
– Не побрезгуйте, братцы. Что было, то и приготовили. Иного все равно нет. Да похоже, что и не будет, – будто бы услышав молчаливое негодование невольников, начал оправдываться армейский повар, пытаясь смягчить возможный гнев в свой адрес.
Ему ничего не ответили. Всех присутствовавших возле полевой кухни солдат и охранявших их гитлеровцев отвлек нарастающий в небе рев. Причины его появления пока никто из них не мог понять. Но было очевидно, что происходит что-то страшное. Через несколько секунд из просвета между облаками, с громким надрывным звуком появился объятый пламенем немецкий самолет. Стоявшие на земле легко распознали по знакам различия на крыльях и фюзеляже в виде крестов и свастик его принадлежность к немецкой армии. Самолет, оставляя за собой густой, жирный и длинный хвост черного дыма, пролетел прямо над пленниками, невольно заставив их присесть на корточки, и, преодолев над землей еще несколько сотен метров, рухнул где-то за пределами деревни. Раздался взрыв от его падения и удара о землю.
Победно и радостно оценив произошедшее, пленные красноармейцы начали переглядываться между собой, опасаясь демонстративно ликовать над крохотной победой над врагом.
– Молчите, братцы, молчите, – затараторил в адрес всех вокруг Василий Иванов, – не гневите собак немецких. А то, чего доброго, стрелять начнут в отместку.
Пленные, пытаясь не показывать своих эмоций врагу, лишь украдкой обменялись между собой еле заметными радостными улыбками. Но полностью гнева немецких солдат им избежать не удалось. Один из охранников толкнул нескольких красноармейцев цевьем карабина, громко при этом обругав, и, что-то гневно выкрикивая, погнал их по дороге, не дав многим завершить прием пищи до конца.
– Никак на работу ведут, – предположил Василий, угадывая направление движения их невольничьей колонны. – Мы им как трудовая сила нужны. Иначе не кормили бы совсем.
Подтверждения его слов долго ждать не пришлось. Гитлеровцы остановили пленных возле нескольких полуразрушенных и частично обгоревших крестьянских домов. Там их ждал тепло одетый в немецкую форму Холуй.
– Германское командование, – начал он, стараясь не смотреть в глаза пленных солдат, – заботясь о вас, предоставляет вам право работать на благо великой немецкой нации. Кто не желает, тот будет расстрелян. Кто будет нарушать дисциплину – будет расстрелян.
Наконец он поднял взгляд на красноармейцев. Зрачки его заметно округлились, отчего глаза как-будто увеличились. Лицо побледнело. Вражеский прислужник не смог спрятать свой страх перед пленными. Голос его задрожал, тело еле заметно начало трясти не то от холода, не то от боязни видеть перед собой обреченных на издевательства, а оттого почти полностью лишенных страха и отчаяния людей.
– Дома крестьян за моей спиной вам предстоит разобрать, – продолжил он, – бревна сложить в одну стопку. А на месте бывших построек выкопать ямы правильной формы с ровными стенками.
– Блиндажи, что ли, строить? – вырвалось у кого-то из пленников. – Да так и скажи!
Холуй в ответ нахмурился, но не стал возмущаться выпаду стоявшего в строю невольника.
– Именно так, – ответил он и кивнул в сторону приближающейся к ним телеги. – Там рабочий инструмент для вас.
…Несколько идущих один за другим дней растянулись для Валентина и его товарищей в целую вечность борьбы за существование. Каждое утро начиналось с тяжелого пробуждения в холодном и продуваемом со всех сторон старом колхозном амбаре. Как минимум один из пленников уже не мог встать на ноги из-за плохого самочувствия, вызванного прогрессирующей простудой. Товарищи все равно поднимали его и помогали идти на построение, поддерживали, как могли.
Построением руководил лично Холуй и обязательно кто-либо из гитлеровских офицеров. Все начиналось с монотонного рассказа о победах немецкой армии и ее продвижении вперед, о скором взятии Москвы и поражении Красной армии. Потом происходила перекличка и досмотр каждого пленного на предмет состояния его здоровья. Больных и немощных, как правило, быстро выявляли. Солдаты с силой выдергивали таких из строя и куда-то уводили.
– В лазарет, – комментировал все это Холуй, ожидая от пленников соответствующего вопроса.
