Испытанный воин тяжело вздохнул, вновь спрыгнул в могилу. Взяв меч за лезвие, тронутое ржавчиной, он осторожно положил его на край могилы. Выбравшись, передал хозяину. Лонгин всмотрелся в чужую надпись, губы его зашевелились.
– Это на финикийском, – проговорил он. – Надпись гласит: «Любимой дочери от слуги Дракона».
– Она – его дочь? – Варений вначале взглянул на могилу, затем на обелиск. – Дочь этого чудовища?!
– Пожалуй, да, – кивнул Лонгин.
– Не стоило мне приводить вас сюда, – покачал головой Туск. – Не стоило покупаться на ваши деньги. – Он с опаской взглянул на черный обелиск с высеченной на нем фигурой получеловека, полузверя. – Знаю, это проклятие отныне будет с каждым из нас!
Они решили заночевать в городке Лигуриусе. Туск с ними не остался – он уехал сразу после обеда на купленной для него лошади. Старый этруск, привычный ко всякому, больше не хотел иметь дела с могилокопателями и чародеями. Этакой прыти от римлян он никак не ожидал! Да и сам он больше не был им нужен.
– Что дальше? – спросил вечером за столом в таверне Александр. – Прозерпине пора возвращаться домой?
Девушка, которая уже успела прийти в себя, кивнула:
– Наверное, пора. Уверена, Юпитер позаботится о моем дедушке, но и мне не стоит забывать о нем.
– У меня к тебе последняя просьба, милая Прозерпина, – сказал Лонгин.
– Да? – взглянула она на него.
– У тебя великий дар, я это понял, как только мы открыли гробницу и увидели золотого дракона. Но когда он оказался у тебя в руке, сомнений у меня не осталось. Ты превзошла своего деда, знаменитого авгура Маруллуса. Так вот, Прозерпина, я больше не буду просить тебя брать этот амулет в руки – он жжет твое сердце и ранит душу. Но ты можешь представить себе другое, о чем я расскажу тебе…
В этот же вечер, оставшись с Прозерпиной наедине, Лонгин рассказал ей о человеке, который обладал великим Оружием.
– Мне нужна кровь жертвенного петуха, – сказала девушка.
– А мне кажется, она не нужна тебе, – улыбнулся Лонгин. – Твой дар сильнее, чем птичьи потроха. Оставь их кухне и прислушайся к своему сердцу. Его имя – Доротеос.
– Хорошо, – сказала она. – Я последую вашему совету.
И когда он закончил, девушка закрыла глаза и долго сидела так, не произнося ни слова. А потом открыла глаза, в которых эхом отозвались тревога и боль, и сказала:
– Я знаю, где он жил…
– Жил? – переспросил Лонгин.
– Да, – ответила она. – Его больше нет в этом мире. Но есть другой человек, который сможет поведать о нем.
– А Меч? – спросил сенатор.
– Он там, где живет чудовище, которое мы видели на обелиске.
– Этого не может быть, – возразил Лонгин.
– Почему? – удивилась Прозерпина.
Константин Лонгин не знал, поймет ли она его. Вряд ли! Как было объяснить этой девочке, что стоит за подобным оружием. Как было рассказать ей о Великой битве, ведь она верила в сонм богов, сластолюбивых и порочных, отважных и дерзких, трудолюбивых и благородных, одним словом, так похожих на людей. На самых обычных людей!
– Этот мир изменил бы свой лик, девочка, будь он у него, – вздохнул Лонгин. – Изменил в худшую сторону. Ты уверена, что не ошиблась?
– Я сказала только то, что увидела, – ответила внучка авгура Маруллуса. – А вы оказались правы, мне не нужна петушиная кровь и кофейная гуща. – Она улыбнулась. – Я рада, что отважилась поехать с вами, сенатор Лонгин.
Патриций с благодарностью привлек девушку к себе, по-отечески поцеловал в темечко. Теперь им оставалось передать Прозерпину с рук на руки ее деду Маруллусу и продолжить путь.
Из Рима четверо путешественников устремились на юго-запад Апеннин, в портовый город Кротон, откуда и отплыли в Грецию. За семь дней они пересекли Ионическое море, обогнули остров Кефаллению и вошли в пролив, разделяющий материк и полуостров Пелопоннес. И еще сутки спустя вышли на берег вблизи Платеи.
Через три дня, в начале августа, путешественники подъехали в древним Афинам. Некогда этот город составлял славу европейской цивилизации, а теперь оказался всего лишь еще одной провинцией Рима. Но Афины не утратили былой красоты – мудрые римляне никогда и ничего не разрушали без нужды! Над невзрачными домами простых граждан, сложенных из белого камня, поднимались величественные храмы, исполинские статуи богов, роскошные портики – места полуночных свиданий, и алтари, столь любимые греками.
В толчее Панафинейской улицы, на стороне, противоположной Одеону, где шумел базар, они отыскали дом, обросший темным плющом.
Им открыла дверь смуглая молодая женщина с черными волосами, в коротком грубом хитоне, по всему – служанка.
– Кто там? – прозвенел девичий голос из дома.
– Римляне! – отступая, громко и с опаской ответила служанка.
К ним торопливо вышла девушка лет шестнадцати, в расписном ионийском хитоне с длинными широкими рукавами.
– Кто вам нужен? – спросила она.
Мужчины переглянулись.
– Мы можем войти? – спросил Лонгин.
– Но мы ли нужны вам? – тоже отступая, спросила девушка, еще надеясь, что римляне ошиблись.
– Как зовут тебя? – не отставал Лонгин.
– Эвлалия, – ответила девушка.
– У тебя есть мать?
– Моя мать умерла. У меня есть бабушка, но она очень больна…
