Я перебирал в памяти все наши прошлые разговоры. В первые дни я часто ошибался, пытаясь истолковать ее реакцию на меня, но теперь многое видел по-новому. Я уже знал: если пристально смотреть ей в глаза, она нередко сбивается с мысли. А когда я целовал ее, она забывала все на свете – здравый смысл, самосохранение, даже действия, необходимые для жизнедеятельности, такие как дыхание.
– Хм… – Я прикинул, как продолжить. – Похоже, придется влезть в твою память.
Я снял ее с сиденья джипа и бережно поставил на ноги. В ее взгляде смешались тревога и предвкушение.
Она вскинула брови:
– Влезть в мою память?
– Вроде того.
Ранее мне уже случалось оказывать на нее наиболее заметное влияние в те моменты, когда я изо всех сил старался расслышать ее скрытые от меня мысли. Усмехаясь тщетности своих попыток, я предпринял еще одну. Вгляделся в самую глубину ее чистых темных глаз. Я прищурился и свирепо сосредоточился, пытаясь пробиться сквозь тишину. И конечно, ничего не услышал.
Она быстро моргнула раза четыре, нервозность на ее лице сменилась… огорошенностью.
Мне показалось, что я на верном пути.
Придвинувшись ближе, я поставил ладони на жесткий верх джипа, по обе стороны от ее головы. Она сделала полшажка назад, вжимаясь спиной в бок машины. Ей требуется больше пространства? Она подняла голову, наклон ее лица стал идеальным для поцелуя. Значит, насчет пространства я не прав. Я сократил расстояние между нами еще на несколько дюймов. Она опустила веки и приоткрыла губы.
– А теперь скажи, чего именно ты боишься? – шепотом спросил я.
Она снова быстро заморгала, сделала короткий вдох – я до сих пор не знал толком, как позаботиться о том, чтобы ей хватало воздуха. Время от времени напоминать ей, чтобы не забывала дышать?
– Ну, что… – она сглотнула и вновь прерывисто вздохнула, – врежусь в дерево… И умру. И что меня стошнит.
Порядок, в котором она это перечислила, вызвал у меня усмешку, но я тут же вновь придал лицу выражение пристального внимания. Потом медленно наклонился и прижался губами к впадинке между ее ключицами. Она затаила дыхание, ее сердце затрепетало.
Я спросил, касаясь губами ее шеи:
– Все еще боишься?
Ей понадобилось время, чтобы обрести дар речи.
– Да… – неуверенно прошептала она, – боюсь удара о дерево и тошноты…
Я постепенно поднимал голову, ведя по ее шее носом и губами. Следующий вопрос я задал, когда мои губы были под самым краем ее подбородка. Ее глаза закрылись.
– А теперь?
Ее дыхание стало частым и поверхностным.
– Деревья… – выдохнула она, – меня укачает…
Скользнув губами вверх по ее щеке, я нежно поцеловал ее сначала в один закрытый глаз, потом в другой.
– Белла, ты ведь на самом деле не думаешь, что я врежусь в дерево? – В моем голосе звучал легкий упрек. Ведь она же считала, что мне отлично удается любое дело. Так что спрашивал я скорее о ее вере в меня.
– Ты – нет, – пролепетала она, – а
Нарочито медленно я проложил поцелуями путь по ее щеке и задержался у самого краешка рта.
– Неужели я позволю какому-то дереву причинить тебе вред?
Так легко, как только было возможно, я коснулся верхней губой ее нижней губы.
– Нет, – отозвалась она. Ответ был тихим, как вздох.
Осторожно порхнув губами по ее губам, я продолжал шептать:
– Вот видишь! Бояться нечего, правда?
– Нечего, – согласилась она с прерывистым вздохом.
А потом, несмотря на все мои намерения ослепить
Казалось, мой разум вдруг утратил всякую власть. Мною распоряжалось тело, как на охоте, когда порывы и аппетит пересиливали рассудок. Только теперь мое вожделение было вызвано отнюдь не давними потребностями, с которыми я со временем научился справляться. Эта страсть была новой, и я еще не знал, как управлять ею.
Я слишком грубо смял губами ее губы, обхватив ладонями ее лицо и приблизив к своему. Мне хотелось ощущать прикосновение к ее коже всем телом. Хотелось прижать ее к себе так, чтобы больше уже никогда не разлучаться.
Это новое пламя – пылающее без боли, уничтожившее только мою способность мыслить – разгорелось еще жарче, едва руки Беллы крепко обвили мою шею и она приникла ко мне, выгнувшись всем телом. Ее тепло и пульс вливались в меня от груди до бедер. Я тонул в ощущениях.
Ее губы открылись под моими, вместе с моими, и каждая частица моего существа, казалось, устремилась лишь к тому, чтобы наш поцелуй стал глубже.
Как ни парадоксально, ее спас самый низменный из моих инстинктов.
Ее теплое дыхание влилось мне в рот, и я отреагировал рефлекторно – приливом яда, сокращением мышц. Потрясения хватило, чтобы я опомнился.
Я отшатнулся от нее, ощутил, как соскальзывают с моей шеи и груди ее руки.
Ужас затопил мои мысли.
Насколько близко я сейчас подошел к тому, чтобы причинить ей вред? Чтобы
Так же отчетливо, как ее растерянное лицо перед собой, я представлял сейчас его – этот мир без нее. О такой участи я думал столько раз, что мне больше было незачем воображать обширность этого пустого мира и его мучительность. Я знал, что не смогу выжить в нем.
