– Все страны, кроме Тартарии занимаются рефлексией, – ответил Мэтью. – Не всегда успешно, разумеется, но все же. А Тартария рефлексию лишь имитирует. Вот что забавно! Шовинистский народ с имперскими амбициями! Хорошо хоть у руля стоят люди более или менее цивилизованные, которые этот сброд держат в узде.
– Господин Смюрдофф, только что Надюша умерла. То ли совершила самоубийство, то ли была убита. А вы тут черт пойми о чем разглагольствуете! – ответила Чайкина.
– Вы бы так не говорили, если бы увидели послание, которое сторонники борщевистов оставили в туалете!
– Где?! – воскликнули в один голос чиновница и серый человек.
– Я его уже стер. Там было написано «Тартария будет свободной и великой» и подпись «Царь-борщевик». Так-то! Видимо, не только дикие борщевисты у вас безумны, но и все остальные. Буду знать, если кто-то еще скажет мне про диалог с тартарским народом.
– Вы дурак, Мэтью! – рявкнул майор. – Там мог быть яд или черт пойми что еще. Молитесь, чтобы вам повезло.
Финансисту сразу же расхотелось продолжать тираду. Слово «яд» вытеснило все остальные мысли, и мужчина лишь пробубнил что-то невнятное. Безродов проверил туалет, но по делу ничего не нашел. Чайкина попыталась списать все на детей домработницы, и троица отправилась в гостиную. Веселиться или даже просто говорить уже никому не хотелось. В тяжком молчании сели они в кресла. А Смюрдофф и вовсе принялся горевать. Тайный ипохондрик, он искал у себя признаки отравления: то необычными казались ощущения в боку, то слишком быстрым сердцебиение, то чудилось, что ему тяжело сглатывать слюну. Смотреть на свое тело Мэтью не отваживался. В конце концов, он принял антидепрессант, закрыл глаза и начал глубоко дышать.
Зато не унывал в восточном крыле столичный идеолог. Когда первая бутылка вина опустела, Свиристелов понял, что пить вторую в одиночку не желает, а возвращаться к Безродову опасается. Так, журналист принялся искать собутыльника в собственных апартаментах. Он выбирал между своим отражением и портретом Мирабо, когда случайно заметил бюст Радищева на старом буфете красного дерева.
– Вот так встреча! – радостно воскликнул Свиристелов.
Журналист перенес бюст на стол, аккуратно вытер его рукавом рубашки, поставил перед ним второй бокал и налил туда бордового цвета напиток.
– За правду! – прогремел он.
– И как я пить буду? – ответил на это бюст, и Свиристелов упал со стула.
Поначалу столичный идеолог подумал, что допился до белой горячки, пару раз ударил себя по щекам и ущипнул за кожу. Но бюст Радищева не угомонился и произнес:
– Ну что вы, милейший, сразу падаете? У меня же нет рук!
Свиристелов еще раз осмотрел бюст, дабы убедиться, что это не видение и не голограмма, принялся искать признаки электроники, но когда бровь из холодного камня недовольно нахмурилась под его теплыми пальцами, лишь удивленно промолвил:
– Как вас, Александр Николаевич, в эти края занесло?
– Да вы же меня сами только что с буфета сняли! Лучше помогите промочить горло. Я с тысяча восемьсот второго не пил.
– Что так?
– Да как-то противно было, знаете ли.
Свиристелов поднес к губам бюста бокал. Вино Радищеву не особо понравилось, – в его годы Новый Свет в чести не был – но свои полбутылки все же выпил. А выпив, принялся укорять идеолога:
– Что же вы не по чести живете? Что же придумываете всякие глупости, чтобы народ несчастный одурачивать? Неужто не испытываете чувства долга перед Отечеством?
– Знали бы вы, Александр Николаевич, как тяжко мне живется! Выбора у меня особого и нет. Допустим, я правду начну говорить – меня же на первом столбе повесят. Либо одни, либо другие. Да и народ наш темен, не образован, проникнут рабской ментальностью.
– Не вашими ли стараниями, дорогой мой?
– Не только моими! Это азиатская народная сущность пробивается, сформированная еще древним игом. Да и о каком Отечестве может идти речь, если Отечество наше давно на куски разодрано, распродано и разным царькам в личное пользование отдано? Знай себе, плати оброк и повинуйся тому, кто сверху.
– Слушаю я вас и понимаю, что большая часть ваших бед от того, что не понимаете, кто вы есть на самом деле!
– Мы в смысле лично я?
– И лично вы, в том числе. Раз уж мы так удачно встретились, давайте сыграем в игру.
– Мне уже страшно, Александр Николаевич.
– Да не бойтесь. Я – человек чести, в отличие от вас. Игра не смертельна. Более того, это даже не больно. Я задаю вам вопрос: кто вы есть? Отвечаете неправильно – пьете, как вы говорите, штрафную рюмку. Попыток три. Водка в буфете.
Какое-то время идеолог колебался. Но в итоге любопытство пересилило опасения, и Свиристелов достал из буфета серебряный поднос с тремя серебряными же рюмками, стоявший около загадочного вида бутылька. Про себя отметил, что поднос – дорогая и утонченная вещица: на нем были изображены жутковатые сцены с шестого круга дантовского ада.
– Итак, кто вы есть? – спросил Радищев, когда идеолог присел.
– Тартарец! Гражданин Тартарии.
– А борщевичные люди граждане Тартарии?
Журналист улыбнулся и промолчал, как бы давая понять, что не поддается на провокации. А бюст продолжил:
