– Современная Тартария – это финансовый проект по утилизации отходов и добыче природных ресурсов. Какова во всем этом идея Тартарии? Что стоит за вашей спиной, когда вы опираетесь на идею Тартарии? Что осталось от вековой миссии, кроме сказок пропагандистов? И главное, связываете ли вы свою судьбу с судьбой Тартарии?
Свиристелов опустил к низу уголки губ, усмехнулся и опрокинул рюмку.
– Хороша, – прокомментировал. – Тогда я – журналист, политтехнолог.
– То есть вы лишь набор возможностей, функций и умений, которыми ограничивает вас профессия? Эдакая шестеренка в дьявольской машине общества? И только? Пейте и давайте последний вариант.
– Тогда я – человек и родина моя – весь мир, – произнес идеолог, довольно улыбаясь. – Угадал?
– Это еще что? – в край возмутился Радищев. – Сказать «я – человек» все равно что сказать «я – примат». Что значат столь абстрактные понятия человека и человечества? Единого человечества нет, но есть множество групп, борющихся друг с другом. А внутри них есть еще более малые группы и так далее до отдельного индивида. А глубже индивида копнешь, так и вовсе в метафизике, в архетипах увязнешь. Так что за словом «человек» можно скрыть все что угодно. Отвечая на вопрос «кто я?» стоит искать ту глубинную сущность, что делает вас человеком и личностью.
– И каков же тогда правильный ответ? – Свиристелов допил последнюю рюмку.
– Аз есмь сущий, – ответил бюст. – Вы есть существо, наделенное волей и причастное к этому миру. Вы не ограничиваетесь ни эмоциями, ни слепой рассудочностью. Вы не ограничены элементарными законами выгоды и рациональности. Вы есть существо, способное делать выбор и нести всю тяжесть его последствий, а не робот, связанный по рукам и ногам написанной кем-то программой. Вы – субъект!
– Это когда вы к таким выводам успели прийти, Александр Николаевич?
– Уж было время подумать. Вы бы тоже порой задумывались над тем, что делаете. Та же Тартария – это результат деятельности вполне конкретных людей, а не что-то данное раз и навсегда.
Свиристелов устало махнул рукой и понес рюмки с подносом, чтобы убрать в буфет. По пути упал, – настолько он был пьян – поднялся и хохотнул. Но убрав поднос, не закрыл дверцу, а достал оттуда странный бутылек, который заметил ранее. Пузырек был полон бесцветной жидкости неизвестного происхождения, а на дне его лежал какой-то ключ. Впрочем, не какой-то. Идеолог открыл крышку и попробовал вылить содержимое, но жидкость словно застревала в горлышке. «Одно из многочисленных умных устройств, которые препятствуют пролитию» – подумал Свиристелов, а вслух произнес:
– Что это за жидкость?
– Тоже водка. Но уже моя. Вам не рекомендуется, – ответил Радищев недовольно. – Лучше оставьте и проспитесь. Утром дом откроют ваши слуги.
– А что на дне? Что за ключик?
– Ключ от ада, я могу предположить.
– Знаете, я уже видел этот ключ. Он ведь открывает сейф Чайкиной. Сейф, в котором лежит один очень интересный документ, содержание которого хотел бы знать не я один, – сказал идеолог. – Мистические дела творятся в этом доме! Но ничего, мать меня с детства учила, что из всего можно извлечь выгоду. Тем более из сил стихии, слепых и безрассудных.
– На правах литературного классика и аристократа я призываю вас не доставать ключ и не пить эту жидкость! Просто ложитесь спать!
Свиристелов заливисто рассмеялся и хлопнул в ладоши. Он поднял пузырек как стопку и громко произнес:
– За вас, Радищев! За вашу честность, которая не ведет никуда! И за ваши наставления, не нужные никому, кроме древних!
Идеолог осушил пузырек залпом и вытряхнул ключ на ладонь. Это и правда был ключ от сейфа. Но что-то пошло не так – будто огонь разливался вниз ото рта через пищевод к желудку. Страшная боль пронзила внутренности журналиста.
– Это не водка! Ты соврал! – прохрипел Свиристелов, хватаясь за брюхо, которое будто выгорало изнутри.
– Водка, просто царская.
Ревя, словно раненый медведь, спотыкаясь и падая, но не выпуская из рук злосчастный ключ, бросился Свиристелов прочь из своих комнат. Вместо крика о помощи из его рта доносился странный звук, – нечто между хрипом и бульканьем – и когда он, уже издыхая, упал у входа в гостиную, то ничего не смог объяснить ошарашенным людям, выбежавшим на помощь. Смюрдофф обомлел и сделался белее снега, Чайкина закрыла лицо руками, и лишь Безродов еще сохранял спокойствие.
Майор проверил состояние идеолога, быстро сделал вывод о химическом ожоге, достал пистолет и бегом бросился в комнаты страдальца. Здесь он не нашел ничего необычного. Лишь бюст Радищева был зачем-то поставлен на стол, а губы мыслителя приняли странный фиолетовый оттенок. Словно каменное изваяние только что пило вино. Отбросив фантастические версии и, второпях обыскав комнаты Свиристелова, майор вернулся обратно ни с чем. Журналист меж тем уже пускал пену изо рта и дергался в ужасающих конвульсиях.
– Как же помочь? – бегала вокруг Чайкина.
– Его не спасти. Еще пара часов страданий и ваш журналист – труп, – произнес майор без тени эмоций. – Если не облегчить участь уже сейчас.
