Села у подножия тополя, уперлась затылком в гладкий ствол. По позвоночнику пробежали мурашки – бег жизненных соков дерева отдавался в теле. Сознание померкло, остались только ощущения.
Шаманья тропа следом за током тополиных жил поднималась вверх, а в кроне постепенно разветвлялась, открывая ход на разные уровни Верхнего мира. Эти пути были хорошо протоптанными и ярко сияли теплым зеленым цветом. Следов ойууна здесь было множество – как свежих, так и еле заметных. Когда Табата проходил наверх последний раз, сказать было трудно.
Одна нить следов спускалась по корням тополя в Нижний мир. Эта тропа слабо тлела: не то давно заброшенная, не то стопы шамана касались ее лишь единожды.
Тураах открыла глаза и задумалась. Куда направился Табата-ойуун? Вверх ли? Вниз? Если он искал кут Алтааны, то ответ кроется в том, кто похитил ее душу.
Но это еще предстояло выяснить.
– Мать с Каталыыной заснули, не тревожь их, – шепнул Таас, обнимая дочь. – Дай на тебя посмотрю: похорошела, да! Только не вытянулась совсем, так и осталась малышкой!
Они уселись у костра под стремительно темнеющим куполом неба. Тураах задобрила духа огня, скормив ему пару оладий, и стала следить за ловкими движениями резца: в огрубевших руках отца рождалась крылатая фигурка.
– Не держи обиды ни на меня, ни на мать, Тураах. Особенно на мать: ей тяжело пришлось, – рыжие всполохи огня резко очерчивали морщины на лице отца. – В головах людей прочно укоренилась мысль, что смерть Чорруна не была случайной. Отослав тебя прочь, Тайах-ойуун покинул нас. Табата отмалчивался. Улус замер в ожидании. Однако смерти прекратились. Кто-то связал это с твоим поспешным отъездом. И Нарыяну, которая носила твою сестру, стали избегать: вдруг ребенок под ее сердцем окажется очередным демоном-абаасом? Даже не знаю, чем бы все закончилось, не вернись я вовремя…
– Когда я влетел в юрту… До сих пор страшно вспоминать. Нарыяна кричала так, что стены сотрясались. Всюду кровь, уже показалась черноволосая головка. А наши кумушки-соседки толпятся на дворе, боятся беззащитного младенца! – костяная рукоятка резца хрустнула под пальцами отца. Тураах вздрогнула. – Повитуху я притащил к Нарыяне за шкирку, тогда же появился белый, как снег, Табата-ойуун, да сохранит его пресветлый Юрюнг айы тойон, где бы парень сейчас ни был! Без его помощи дело могло бы кончиться смертоубийством: прибил бы на месте упрямую повитуху!
Таас хмыкнул в бороду:
– А Табата молодец, не струхнул! Думаю, это были первые роды, которые он видел. Зрелище не для слабаков…
Тураах улыбнулась воспоминаниям: не то что руки, колени дрожали, когда она впервые обращалась к Нэлбэй айысыт, помогая разрешиться от бремени жене таежного тойона Кытаха.
– После благословения ойууна женщины оттаяли, принялись помогать ослабевшей Нарыяне. Малышка Каталыына никогда не ощущала на себе недоверчивых, опасливых взглядов. И не ощутит, надеюсь. А вот мать, мне кажется, так и не оправилась от удара… С тех пор я больше не покидал дом. Промышляю теперь по мере сил охотой, рыбной ловлей, да вот еще резьбу иногда вымениваю, нам хватает. Но тебя, Тураах, здесь не примут радушно: ужас долго живет в сердцах людей.
Тураах кивнула. За целый день, что она провела в улусе, никто так и не заговорил с ней. Она видела хозяек во дворах юрт и у колодца, проходила мимо мужчин, сидящих у костра, – ни одного приветливого слова, ни одной теплой улыбки. Снова только косые взгляды.
Тураах и хотела бы сказать, что ее это не гложет, но себе не соврешь.
– Я не задержусь дольше, чем требуется.
– Да, Алтаану жалко… Красивая девка, – Таас придирчиво оглядел свою работу и снова взялся за резец. – От женихов отбоя не было, да никто ей, видно, не мил был.
