Солнце в силках полностью

– В том-то и дело, Тимир. – Ей становится невыносимо тоскливо, но уверенность в том, что она права, лишь крепнет. – Ты не любишь меня и никогда не любил. Нет, молчи! Сначала выслушай… Кузнец! Чтобы создавать прекрасные вещи, нужно уметь замечать красоту во всем. Ты смотришь на меня так, как сейчас смотрел на тайгу. Изгиб бровей, блеск глаз и медь волос. Но за всем этим ты не видишь меня. Ту Алтаану, что смеется и страдает, что может быть ревнивой и самовлюбленной (о, а я ведь именно такая! Мне льстит количество сватов, приходивших к матери, льстят и твои чувства), нежной и самоотверженной, слабой и настойчивой…

Алтаану несет, слова льются из нее, и чем дольше она говорит, тем чаще по щекам скатываются слезы. Тимир уже не порывается спорить. Он слушает. Алтаана уверена: он начинает понимать.

– Это все что угодно, но только не любовь! Быть может, любование? Ты так внимателен к прекрасному. Ищи ту, что покорит тебя не только внешним, но и… чем-то еще, скрытым в душе. Только… это буду не я.

Признание выворачивает ее наизнанку. Она говорила о Тимире, а ощущение, что обнажалась сама. Все одежды с души сорваны, все на виду, и сил выдерживать его взгляд больше нет. Щеки горят, и даже поток слез не в силах унять жар. Скорее, скорее спрятать лицо, закрыться ладонями.

Сильные руки кузнеца ложатся на ее вздрагивающие плечи. Нежно.

– Спасибо, – выдыхает она, утыкаясь в его грудь.

– И тебе, – глухо и немного удивленно отзывается Тимир.

Стелется белоснежное полотно земли, собираясь складками гор на юго-западе. Тут и там врезаются в заснеженную тайгу гладкие белые полосы прогалин.

Моя тень скользит по земле. Крылья раскинуты широко: как же хочется обнять этот прекрасный мир!

Постепенно складки гор утекают за горизонт, а в разгладившемся полотне переливаются голубоватые озера – глаза леса.

Тайга сменяется тундрой. Замершей, спящей. Вдруг что-то сдвигается в этом безмолвном мире: лавиной устремляется вперед стадо северных оленей.

Что их вспугнуло? Забираю в сторону, проносясь над сонмом серых шкур и каскадом рогов. «Оу-у-у-у-у-у», – устремляясь ввысь, пронзает тундру тревожная песнь далекого волка. Свет клонящегося к закату солнца ослепляет, высвечивая четко очерченную фигуру. Клубящаяся тьмой, она вырастает из земли, заслоняя белый лик светила.

Меня охватывает ужас. Мчусь на нее как зачарованная: ни свернуть, ни взмыть.

Очертания тени плывут, меняются. Искаженное злобой почти до неузнаваемости лицо Табаты идет морщинами, старится – и вот на меня смотрит Тайах-ойуун, кривит рот в беззвучной муке. Черты старого шамана плавятся, сморщенные губы растягиваются в зверином оскале. Глаза тоже меняются. Желтые, волчьи, с вертикальными зрачками. Не человек и не зверь, смотрит хищно, в глазах такая ненависть и жажда, что с клыков каплет слюна. Тень усмехается, протягивая ко мне свои костлявые пальцы.

Крик, почти хрип, раздирает мне горло, и я влетаю в клубящуюся тьму.

Тураах проснулась от резкого, бьющего в уши крика. Подскочила испуганно и лишь потом осознала, что кричала она сама.

Черная, многоликая тень. Тьма, поглощающая свет солнца. Все это сон, ночной кошмар.

Унимая нервную дрожь, Тураах, даже не накинув теплую доху, выбралась за порог, к огромной лохани с водой. Плеснула студеной воды в лицо, еще и еще. Холодные струи стекают на грудь, пропитывая ткань рубахи.

Сон. Но сны удаганки никогда не бывают лишь снами.

Тураах привалилась к стене юрты, стараясь выровнять сбитое дыхание.

Это подсказка.

Она указывает на еще одну фигуру, о которой Тураах успела забыть.