Молодой человек задохнулся от неожиданности и споткнулся, отступая назад. Его еще яркие глаза, оттенка чистейшей бирюзы, сейчас округлились от потрясения и боли.
'Матушка! Я же сказал, что сожалею! Я объяснил, что сплетню пустил Уорвик, а не я! Что еще мне следовало добавить? Чего еще вы хотите от меня?'
'Я хочу от тебя одного, только одного за все время твоей жизни, чтобы ты принял ответственность за совершенное! Понял однажды, что ошибался и не пытался переложить вину на всех, находящихся в пределах досягаемости! Тебе это по силам, Джордж? Ты можешь принять передо мной, что сотворил вызывающее сожаление преступление, направленное против любящих тебя, что понял это и раскаиваешься в содеянном? Или мне надо поверить в твою неспособность и это сделать?'
Во взгляде Джорджа плескалась мольба и горечь, которые даже Сесиль не могла отрицать.
'Матушка, я так хочу выполнить требуемое вами. Клянусь, всегда хотел. Но как я могу взять ответственность за поступок, совершенный не мной? Как вы можете просить меня принять на себя вину, по праву отягощающую Уорвика? Ваше требование несправедливо, матушка. Вы, разумеется, понимаете?'
Сесиль пристально посмотрела на сына. Он понимал значение ее взгляда. Он взвешивал каждое сказанное им слово. Но у Джорджа отсутствовало осознание всего того, что ему говорила мать.
'Уходи, Джордж', - в конце концов произнесла Сесиль. Она не могла вспомнить ни одного раза, чтобы ощущала такую усталость, ни одного раза, когда в полной мере чувствовала свои пятьдесят шесть лет, как сейчас. Герцогиня совершила над собой значительное усилие, выдавив: 'Мы позже поговорим. Но не в данный момент...не этим вечером'.
Далекий от понимания отстраненности Сесиль, Джордж всем видом выражал чувство облегчения. Он быстро взял материнскую руку, торопливо поднеся к губам. 'Конечно, матушка', - сразу согласился сын и развернулся, дабы удалиться, прежде чем герцогиня сможет изменить свое мнение.
Сесиль наблюдала, как Джордж пересекает светлый покой, и внезапно приходила к пониманию невозможности дальнейшей беседы между ними. В следующий раз, когда она увидит его, сын вернется к обычному равновесию, заполняющему даже самую крохотную щель его панциря, снова оказавшись вне пределов досягаемости, вне угрызений совести. Если разговор не состоится сейчас, его никогда не будет, Джордж понимал эту истину так же хорошо, как и его мать.
'Джордж, подожди!"
Молодой человек уже стоял в дверях, подняв руку к щеколде и обернувшись с крайней неохотой.'Матушка?'
'Не уходи. Я передумала. Думаю, нам лучше всего поговорить сейчас'.
Он заколебался. 'Матушка, я...Простите, но я не согласен. Вы сейчас не в духе и способны сказать то, чего совсем нет в ваших мыслях'. Сын попытался воздействовать на мать с помощью своей самой льстивой улыбки. 'Мы можем поговорить завтра - в любое время. Нет никакой срочности, чтобы делать это именно сегодня'.
Джордж открыл дверь. На глазах Сесиль он удалялся из области доступа. Но она, несмотря ни на что, пыталась, поддавшись внезапно нахлынывшему гневу, кардинально отличающемуся от всего прежде испытываемого и на миг милосердно лишившему герцогиню способности чувствовать что-либо иное, кроме ярости.
За секунды до ухода сына женщина оказалась у двери, застигнув его на деревянной лестнице, ведущей из светлого зала вниз в большую приемную, и, схватив Джорджа за руку с силой, достаточной для причинения боли, коли на то было бы у нее желание.
'Джордж, я поговорю с тобой сейчас!'
Он не оказал ни малейшего сопротивления, неподвижно застыв рядом с матерью и глядя вниз на большой зал, в котором бушевало столпотворение. Слепой гнев, душивший Сесиль, растаял, она смотрела вокруг себя также неувереннно, как только что разбуженный от сна, забытого, но от этого не менее неприятного.
Ей казалось, каждый из слуг, каждый, состоящий в ее штате, будь то мужчина, женщина или ребенок, живущие в замке Байнард, стояли сейчас в приемном зале, у подножия лестницы. Гул голосов поднимался наверх, захлестывая слух герцогини нестройными волнами. Светило такое множество факелов, что самый затененный уголок просматривался, словно при дневном свете. Сесиль замечала лица, которые не видела месяцы до этого вечера, другие оказывались ей абсолютно незнакомыми, но почти сразу в глаза бросилась невестка. Окруженная слугами, облаченная в платье с золотым отливом и увитая драгоценностями, окаймлявшими ее шею и плечи и ослепляющими даже самый искушенный глаз, Елизавета выглядела элегантной, отстраненной и прекрасной. Присутствующие в зале, все до единого, взирали на нее с благоговением, даже те, кто от души не любил супругу Эдварда.
В самом центре гама, упиваясь созданным волнением, стоял сын Сесиль. Он взглянул наверх, увидел мать, находившуюся на верхних ступеньках светлого покоя, улыбнулся и громко произнес: 'Мадам, я вижу, вы не собираетесь приветствовать меня дома после пережитых странствий?'
