Расположением полков над йоркистским войском вдоль Гастон Ридж ланкастерцы добились двойного преимущества. Таким образом, достигалось не только вынуждение противника сражаться, поднимаясь по склону, войска Маргариты получали намного лучший обзор занятого боевыми действиями пространства, недоступный никому другому. Поэтому сын королевы на своем скакуне занял позицию позади рядов центрального полка. Он отыскал заросший травой склон, предоставлявший ничем не закрываемый вид на территорию битвы, ведущейся внизу, и мог удивительно четко обозревать йоркистский передовой полк, отделявший авангард от центрального полка лесистый холм, через который Сомерсет намеревался провести своих солдат, и сражение, предводительствуемое Эдвардом Йорком.
Для Эдуарда смешалось действительное и невозможное, - на его глазах легендарный враг, наконец, обрел плоть. Он даже подумал, что сам сумел узнать Йорка и наблюдал за далеким силуэтом с гипнотическим вниманием, пока не оказался разуверен одним из своих телохранителей, заявившим, это не может быть Эдвард. Одним из его отличительных черт являлось то, что Йорк никогда не садился на никакого иного скакуна, кроме белоснежного, а принятый за него рыцарь находился на гнедом коне. Эдуард испытал разочарование, однако, с ним также наступило и облегчение. Битва началась.
Он смотрел на приближение передового полка йоркистов, такое же неумолимое, как волны, разбивавшиеся о бухты Нормандии, наблюдая затем его раздробление густым ливнем стрел, словно затянувшим небо над их головами своими тучами, лишив людей солнца. Когда Глостер оттянул подразделение, окружавшие Эдуарда офицеры разразились ругательствами, они надеялись, противники продолжат выполнять самоубийственный долг, насаживаясь на копья, усеявшие устроенные между армиями рытвины. Принц все еще не воспринимал происходящее всерьез, ничего из творившегося вокруг, ни тел, оставляемых позади при отступлении авангарда, ни ликующих возгласов ланкастерских солдат, ни, тем более, звуков, приносимых ветром от аббатства Святой Марии. Колокола отбивали время, собирая монахов на утреннюю службу, тогда как в поле зрения монастырских стен свирепствовала битва.
Сомерсет не тянул. Пока йоркистский передовой полк перестраивал ряды, он повел солдат в лес, исчезнув с глаз Эдуарда и оставив там, где мог окопаться ланкастерский авангард, лишь условные силы. Когда он пропал из виду, принц почувствовал первые признаки какого-то предчувствия.
Эдуард решил, что его восхищает запланированное нападение на крыло, подробно описанное ему прошлой ночью матерью и Сомерсетом. Действительно, и Уэнлок, и Девон воспротивились. Первый даже назвал идею первостепенным безумием. Но это безумие откликалось в воображении Эдуарда, и Сомерсет объяснил все так просто, что достижение обрисованных им результатов казалось неизбежным.
Между сражающимися частями йоркистов располагались плотные преграды, заросшее деревьями пространство, которое прикрыло бы передовые части ланкастерцев от посторонних глаз, когда они начнут приближаться на возможное для удара расстояние к флангу противника. Эдвард никогда не будет ждать нападения с той стороны, убеждал принца Сомерсет, никогда. А Глостер, с другой стороны холма, не узнает о совершающемся, пока не станет слишком поздно. То же самое случится с дерущимися частями Гастингса, расположившимися на определенной дистанции от йоркистского правого крыла. Сомерсет захватит центральный полк Эдварда врасплох и, прежде чем тот сумеет восстановить порядок, центр ланкастерцев, под командованием лорда Уэнлока и принца Эдуарда, объявится перед его лицом. Зажатый между двумя частями, полк Йорка разобьется, рассыплется, как листья, разметаемые сильным ветром. Тогда они легко смогут переключить внимание на полк Глостера, пока Девон приступит к добиванию войска Гастингса. Если, на самом деле, это было необходимо, представляется, что битве не обязательно заканчиваться исключительно гибелью или захватом Йорка в плен. После разъяснений Бофора, принц не понимал, как такой гениальный план может не сработать.
Сейчас Эдуард ощущал тревогу. Прошлой ночью он не уделил должного внимания безопасности расположения укрепленного лагеря и преимущества, даруемого им перед неприятелем. Наблюдая за людьми Сомерсета, бесшумно проскальзывающими в лес, принц вдруг представил их беззащитными, уязвимыми. После исчезновения Сомерсета они тоже растворились в утренней дымке. Он дал знак, чтобы подали воды, и выпил ее, испытывая самую сильную жажду, которую когда-либо чувствовал прежде. Сомерсет был закаленным воином, знакомым со средствами вести битву, совершенно не известными Эдуарду, как принц с огромным внутренним сопротивлением впервые понял. Смертельная схватка, разыгрывавшаяся внизу, находилась за пределами разумения молодого человека, разрыв между ожиданием и действительностью являлся чересчур обширным, чтобы оказаться преодоленным, пусть и с помощью величайшего скачка воображения. Это была игра, ведущаяся Сомерсетом. Сомерсетом и Йорком.
