Ричард находился у выходящих на южную сторону окон, созерцая лежащую внизу обитую свинцом кухонную крышу. За ней просматривались разбитые на юге сады и верхушки деревьев, благодаря солнечным отблескам превратившиеся в пятна малинового, алого и шафранного, до сих пор рисующиеся летней зеленью живые изгороди и травы. Несколько усердных слуг развели в камине огонь, который категорично противопоставлял комнату необычно теплому для сезона дню. Ричард был благодарен за созданное тепло, но, хотя и стоял менее, чем в трех футах от пламени, его озноб оно облегчало мало. Когда он поднес к лицу ладонь, пальцы, коснувшись, словно покрытой льдом кожи, ощутили холод. В другой руке король держал позабытый кубок с вином, поднеся его к губам и пригубив, Ричард почувствовал охвативший горло спазм. Перевернув кубок, он вылил содержимое в камин, наблюдая за вспыхнувшим и угасшим языком огня.
'Дикон?'
Ричард медленно обернулся и заметил стоящего на пороге Френсиса.
'Уже знаешь?' - спросил он и увидел кивок в ответ.
'Я...о, Господи, Дикон, сумеешь ли ты когда-нибудь меня простить? Я тебя уговорил сохранять молчание, ничего не говорить...'
Ричард взглянул на Френсиса, он увидел на лице друга страдание, но не был способен ему ответить. Внутри все омертвело, и ощущался инстинктивный страх, что когда омертвение пройдет, его место займут чувства, с которыми невозможно станет совладать.
'Понимаешь, что это значит, Френсис?' - хрипло спросил он. 'Живыми Тауэр они не покидали'.
Вестминстерское убежище, октябрь 1483 года
Лето прошло для Бесс в тумане слез и недоуменной ярости. Человек, охарактеризованный мамой, как 'заботящийся исключительно о собственных удовольствиях, большая часть которых находилась между женских ног', человек, кто 'лег с Нелл Батлер, но потом утратил к ней интерес', женившийся на маме, зная, что уже не свободен. Как примирить его с отпечатавшимся в памяти образом отца? Отца, вне зависимости от степени своей занятости, всегда выкраивавшего для нее время. Дразнившего, принимавшего в противостоянии с мамой ее сторону, вытиравшего слезы, когда французский король отказался от помолвки Бесс со своим сыном, поцеловавшего и уверившего, что 'ни один зрячий мужчина никогда не отвергнет тебя, милая!' Он был таким, каким только мог представляться идеальный отец, веселым, нежным и заботливым, и дочь очень сильно его любила. Как могла она сейчас ненавидеть батюшку?
Не могла, и какое значение имеет тут им совершенное? Только Бесс призналась себе в этом, как часть ее боли начала исцеляться. Да, отец виновен в тяжком проступке, но он пошел на него задолго до рождения детей, что каким-то образом создавало отличия в ситуации. И батюшка страшно их любил, сделав все, что было в его силах, ради защиты отпрысков, укрытия от последствий старого прегрешения. Если сказанное мамой правда, то из-за них он даже отправил на смерть родного брата. Нет, она никогда не сможет возненавидеть папу.
Обнаружив, что не может обвинять отца, Бесс поняла, что не может также обвинять и дядю. Да, он обманул их с сестрами надежды, более всего обманув надежды Эдварда. Но девушка не способна была, в самом деле, ожидать от него, чтобы Дикон поставил детей брата выше родного сына. Появление сведений о той помолвке сделало необходимость принятия Ричардом короны неизбежной, - поступить иначе значило не только отречься от собственных прав, но и от прав своего маленького мальчика.
И, честно говоря, маму обвинять тоже не надо было. Она не подозревала о помолвке, пока не стало слишком поздно, но, с первых же минут ее обнародования, сделала все, что могла, чтобы защитить интересы детей. Если бы мама не пыталась отказать Дикону в регентстве! Если бы она не обращалась с ним, как с противником, таким поведением, утверждая его в этой роли!
В последующие годы, когда Бесс пыталась вспомнить проведенные в убежище летние месяцы, она сталкивалась лишь с наполненными странными пустотами повреждениями памяти. Каждый день проходил, словно у боящегося будущего и преследуемого прошлым лунатика, словно мелкие монеты расточающего настоящее. Если раньше Бесс стремилась покинуть границы убежища, то теперь желала скорее остаться тут, закрывшись от больше не имеющего для нее места мира. Встреч с людьми она избегала, в равной мере опасаясь, как их презрения, так и сочувствия. Бывали дни, когда, чтобы подняться с кровати и одеться, приходилось предпринимать усилия, ведь ей это ничего не давало.
Лишь присутствие трех маленьких сестер удерживало Бесс от безусловной капитуляции перед холодным, серым и все обволакивающим отчаянием. Анне исполнилось всего восемь, Екатерина и Бриджит были и того меньше, и все они, подобно Дикону, устали от налагаемых убежищем ограничений, требуя значительной доли времени и сил старшей девочки. Сначала обиженная, постепенно Бесс начала рассматривать любые их просьбы посланными свыше. Заботясь о младших, она медленно возвращалась к заботам и о себе, о своей потихоньку складывающейся заново разбитой жизни.
