А Славников, невзирая на весь свой мужской опыт, был тогда очень молод. Им с Костей исполнился двадцать один год. Актерки бродячих трупп, и девицы, которых зазывали к себе на вечерок опытные сводни, и скучающие вдовушки в долгих ухаживаниях не нуждались. А у Мессалины Ивановны хватало ума показывать видимость сопротивления, поманить – и оттолкнуть. Это молодых гусар и взбудоражило.
Занятый соперничеством с Костей, Славников совершенно не принимал тогда в расчет Запашного. А Запашный, видимо, увлекся не на шутку, если изобрел такой страшный способ избавления от соперников. И потом, болтаясь по дорогам и пьянствуя, Славников не желал никаких эскадронных новостей. Однако они как-то просачивались в голову. Кого произвели в новый чин, кто, дожив до сорока, подал в отставку, кто женился… Славников стал вспоминать – и довспоминался. Хотя он знать не желал про Мессалину Ивановну, однако слыхал, что она уехала на воды – лечить простреленную ногу. И одновременно Запашный взял трехмесячный отпуск по семейным обстоятельствам. Смахивало на то, что они уехали вместе.
И впрямь, кому нужна охромевшая перезрелая красавица? Разве тому, кто ради нее сплел кровавую интригу и хочет насладиться хоть какими-то плодами.
Славников сам себе говорил, что хочет путем умопостроений убедиться в правоте или же в неправоте Родионова. Сперва, может, так и было. Но потом вопрос был повернут иначе.
Во всем этом деле со смертельным ранением Кости ему был необходим враг. Сперва этим врагом был он сам – и, хотя знал, что самоубийство – великий грех, истреблял себя пьянством, бессонными ночами, потом – непривычным и на самом деле нелегким трудом. Родионов словно бы развернул его носом в другую сторону, сказав: опомнись, а враг-то – вот он!
Жизнь обрела врага, а значит – смысл.
Проверить умопостроения сыщика, докопаться, кто сделал тот тайный выстрел… Славникову казалось, что это будет несложно. А ящик с дуэльными пистолетами в эскадроне найдется!
Оставалось дождаться навигации.
Но было в его монастырской жизни кое-что сомнительное, и оно звалось – Катюша.
Славников был убежден, что увлечение – нелепое, что своенравная девушка хочет его дразнить, как дразнила Мессалина Ивановна. Он был – как тот чудак, что, обжегшись на молоке, готов дуть на воду, и видел в Катюше, которой вряд ли было более двадцати пяти лет, многоопытную, немолодую и зловредную даму, вторую Мессалину Ивановну. Но дело было еще и в Василии.
Славников понимал – их что-то связывает, они ссорятся, а потом, незримо для посторонних глаз, мирятся. Попытка завести амуры с женщиной, имеющей законного мужа, за ним уже числилась, и с него хватило. Может, Катюша была замужем за Василием, но оба это отчего-то скрывали. А даже если не замужем? Если – невеста? Если – подруга, любовница, прелестница для утехи?
И то, что девушка прибегала к конюшне и становилась за тыном так, чтобы Славников ее видел, попадалась ему на протоптанной в снегу тропке, сильно раздражало. Ведь не странница Федуловна! Та хоть прямо на конюшню притащись, чтобы таращиться на белокурого синеглазого конюха, он бы даже не усмехнулся. И не Лукерья, которая тоже порой заглядывала, потому что один из трудников, подвизавшихся на конюшне, оказался ее дальней родней.
Славников теперь видел во всякой женщине главным образом склонность к интригам и к сталкиванию мужчин лбами. А воевать с Василием за благосклонность Катюши он совершенно не желал и не собирался.
И постановил он также, что теперь главная задача – позвать к барьеру Запашного, а хорошенькие черноглазые авантюристки подождут. Этого добра на просторах Российской империи довольно!
Но Катюша порой снилась ему, и в снах оба они были рады встрече…
Возможно, все дело было в весне, которая уж не за горами.
Славников не знал, что и Катюша заждалась весны.
Трудясь в лазарете, она охотно исполняла просьбы страдальцев – вывести на прогулку, да и просто до ветра. Особливо же в ясный и солнечный день.
Как раз в такой денек после обеда Катюша вывела под руку болящего и усадила на лавочку. Это был крепкий на вид мужичок с рукой на перевязи. Другая служительница привела хворого с обвязанной бинтами головой и, сев между этими двумя, принялась им что-то втолковывать. Катюша же отошла в сторонку.
Проложенная в снегу узкая тропка сама вела ее прочь от лазарета, к Никольским воротам и все дальше, дальше… Она подобрала юбки выше, чем полагалось бы благочестивой барышне, и шла, бездумно улыбаясь: Катюша чуяла в воздухе весну. А потом она тихонько запела.
Это была простенькая песенка из тех, что нравятся мещанскому сословию, без деревенских словечек, но и без чересчур возвышенной поэзии.
– Потерпите, так и быть, тут плохая шутка, – весело напевала она. – Ах, и многим в мире жить приходилось жутко. Не смотрите на людей и ступайте смело: чтобы наживать детей, он не переспелый!
Славников издали услышал звонкий голосок и устремился, словно на зов, сам себя с трудом остановил. Вслушавшись, нахмурился – песенка исполнялась неспроста. Песенка, видать, для него пелась – но не про него. Он поспешил прочь.
