– Сидор Лукич! Ты матросиков, что ли, проводить пришел? Семи футов под килем пожелать? – спросил Василий, выходя из-за старого карбаса. – Похвально! Вот и я тоже. Потом лодкам вслед платочками помашем и пойдем в Никольский храм – поставим за них свечки. Так?
По ушаковскому лицу Василий понял: будь у того в руке не котомка, а хотя бы палка, так бы по лбу шутника благословил – там бы и остался шутник лежать, навеки упокоившись. Но Сидор Лукич ничего предпринять не мог.
– Ступай, ступай обратно, раб Божий, – нехорошо ухмыляясь, велел ему Василий. – Нечего тебе делать на причалах. Ступай, говорю, как бы хуже не вышло…
Он загнал Ушакова в Святые ворота и повел с собой к подземной тюрьме.
– Посидишь тут со мной, одумаешься. Понял?
Ответа не было.
Ушаков был в отчаянии – побег не удался, а Василий явственно дал понять, что о содержимом котомки хорошо знает и не намерен выпускать из рук такую добычу. Об этом и предупреждал Родионов.
Следовало что-то предпринять, что-то предпринять, что-то предпринять…
Родионов понимал – канонерские лодки ушли и уж больше не воротятся, зато появятся английские, а то и французские военные суда. Обитель предоставлена самой себе.
Понимали это все – и архимандрит Александр, и его главные помощники – иеромонахи Матфей и Варрава, и фейерверкер Друшлевский – поведение поляка, впрочем, Родионова озадачивало. Друшлевский говорил с архимандритом и с прочими довольно заносчиво, всеми способами показывая, как он терпеть не может Российскую империю, при этом он занимался устройством батарей с невероятным азартом; можно сказать, душу вкладывал и в батареи, и в обучение канониров.
Родионов даже обсудил это со Славниковым.
– А что такого? Обычный польский гонор, – ответил гусар. – Гонор у них значит – честь. Понятие о чести велит ему трудиться безупречно. Хотя в душе он… Впрочем, черт ли его разберет…
Родионов познакомился и поладил с прапорщиком Николаем Никоновичем, обучавшим стрельбе трудников, которым до того не приходилось даже брать в руки оружие. После ужина они порой сидели вместе на лавочке и обсуждали положение дел. Вечера уже были долгие и светлые, спать не хотелось; самые подходящие вечера для неспешных разговоров, и если бы не ожидание английского либо французского флота – то совершенно райские вечера.
– Что хорошо – к причалам неприятель вплотную подойти не может, – говорил Никонович. – Тут у вас мелких островков множество, как раз на отмель меж ними фрегат и сядет брюхом. Опять же, причалы будут прикрыты огнем батарей. Конечно, англичане могут посадить на шлюпки десант, и очень бы этого не хотелось.
– Не столько же там на судах солдат, чтобы окружить обитель, – заметил Родионов.
– Слыхал я такую шутку: войско львов, которое возглавляет баран, куда слабее войска баранов, которое возглавляет лев. Остается только молить Бога, чтобы у неприятеля не нашлось хитрых львов… Надо бы обойти крепость со всех сторон – нет ли где холма или иной возвышенности, куда англичане могли бы втащить пушки и оттуда бить по обители навесным огнем.
– Это как?
– Ну да, вы же человек мирный…
Никонович взял прутик и начертил на земле схему.
К ним подошли любопытные и стали слушать его объяснения.
Трудники и молодые послушники хотели знать, как рассуждают о военных делах господа, один из которых – в мундире, а другой, хотя и числился трудником, хотя и не показывал своего превосходства, но как-то сумел добиться уважения. Присоединился и унтер-офицер Николай Крылов, возглавлявший инвалидную команду. Ему, служившему в пехоте, тоже были страх как интересны артиллерийские подробности. Пришел и отставной коллежский асессор Петр Соколов, еще не решивший, стать ли на старости лет послушником, но оставшийся на зиму в обители. Он в молодые годы с любопытством читал книжки по артиллерии и фортификации, память имел отменную и предложил свои услуги Бугаевскому. Тот предложил заняться укреплением старых монастырских башен. Так что беседа о военных делах Соколова очень интересовала.
Но был в небольшой стайке любопытствующих человек, который хотел бы понять, не собирается ли Родионов в путешествие по скитам, где заждались новых душеполезных книг. Человек этот был – Сидор Ушаков.
Пользуясь общей суетой во дворе крепости, Ушаков отлынивал от дел и слонялся, прибиваясь то к одним, то к другим, слушая разговоры и пытаясь сделать из них нужные себе выводы. Особо он старался тереться возле людей в мундирах. Как знать – может, сыщется добрая душа, чтобы переправить его в Архангельск? Может, архимандрит пошлет туда поморов на коче? С известиями? Лед-то уже почти растаял, на ламбах никто не побежит, а самое время выводить в море кочи…
Ушаков стал так, чтобы Родионов его не увидел.
