— Я тоже так думала, — отрезала Торса. — Что у меня есть брат. А по новым законам, он не брат-наследник, а младший брат, потому что теперь старшинство в роду по времени рождения и независимо от статуса матери. И мой ребёнок окажется старше его детей. А всё наследуемое будет делиться поровну. Половина мне и половина ему. По закону. И мой муж или отец моего ребёнка по закону… Понимаешь? Я поклялась тогда перед Огнём, что не выйду замуж, а теперь…
— Ты принесла клятву бездетности?! — ужаснулась Моорна.
— Ну, ты чего, с коня рухнула?! — Торса взяла следующую бутылочку, оглядела и всё-таки не стала пить из горлышка, налила в рюмку. — Я же не в Храм ухожу. Туда без согласия отца не пустят, отец такого согласия никогда не даст, так что такую клятву у меня никто не примет. Я и первую-то приносила не в Храме, а у родового огня. Огонь свидетелем, этого достаточно. Не-ет, бездетность обеспечивается не клятвами, а очень даже… помнишь, эту философскую нудьгу? Ну, субъективность и объективность.
— Это что нам Гриб-Дождевик читал?
— Ну да.
— Подожди, — Моорна наморщила лоб, вспоминая. — Нет, про двойственность бытия нам читал другой… Вспомнила! Профессор Арм. Из Армонтинов. Дядя Кервина, да будет ему светло за Огнём.
— Да, будет, — кивнула Торса и выпила. — Да, конечно. Вот с кем бы я закрутила. И тогда, и сейчас. С профессором. Но он и тогда был женат, и сейчас у него всё та же жена. Старая, бездетная, но любимая. Слушай, ну почему хорошие мужчины всегда возмутительно порядочны?! Ладно, так вот. Клятва субъективна и потому обратима, то есть нарушаема. А вот объективность необратима и потому не нарушаема. Так что бездетность должна быть объективной.
— Ты… ты это о чём? — не захотела понять Моорна.
— О том самом. У меня детей не будет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Все случайности исключены. Я могу крутить с кем хочу, как хочу и сколько хочу. Последствий не будет. Красота, а?!
— Торса, ты… тебя… Но это невозможно!
— Ещё как возможно. Этим баловались и в Тёмные века. Правда, выживали очень даже немногие. И жили потом недолго. А при современном уровне медицины… Пять дней обследования, день операции, четыре дня послеоперационного наблюдения, пять дней обследования, пять дней реабилитации и… гуляй. Две декады стандартного курортно-санаторного отдыха на морском побережье.
— Но… но такие операции запрещены!
— У нас да. А вот там… за морем… У них это тоже не приветствуется. И для своих только по медицинским показателям. А для чужих… Всё для вас за ваши деньги.
— Ты была в Алемании?!
— Ага, — Торса уже спокойно оглядела стол в поисках недопитого и недоеденного. — Хорошо у тебя крем получился. А паштеты где брала? Не в «Магии» это точно.
— Да, в «Поднебесной».
— «Поднебесная империя» марка известная, — кивнула Торса. — Так что жить я буду долго и весело, окружённая любовью и благодарностью родичей.
— Отец… знает? — тихо спросила Моорна.
— Я не знаю, насколько он контролирует её траты, — так же тихо ответила Торса. — Деньги давала она. И проворачивала с визой и прочим тоже она. Через свою родню. Но те не из болтливых. Не в том месте работают, чтобы болтать. Так что… Отец умеет не знать ненужного. А сказала я только тебе. Чего не сболтнёшь по пьянке. Чего было и чего не было. Моорна кивнула.
— Я понимаю. Торса негромко пропела:
— Дама выпила вина, стала баба пьяная.
И Моорна невольно улыбнулась. Торса ещё раз оглядела практически опустевший стол и поглядела на часы.
— Точно уложились. Сейчас за мной приедут. Отец дал мне на сегодня машину с шофёром, чтобы я, — она подмигнула, — оторвалась на полную катушку. Так что…
— Я уберу, уберу, — заторопилась Моорна.
— Успеешь, — отмахнулась Торса. — А я пойду. Не хочу ему показывать твою дверь. На всякий случай. Они вытащили наполовину опустевшую коробку в прихожую.
— Помочь? — предложила Моорна.
— Вниз всегда легче, чем наверх, — усмехнулась Торса, надевая шубу. — И тебя я тоже не хочу ему показывать. И тоже на всякий случай.
— Да, — кивнула Моорна. — Случаи бывают разные.
— Вот именно. Ты своего, конечно, жди. Огонь милостив. А про брата помни. Я редко ошибаюсь.
— Спасибо, — искренне поблагодарила Моорна.
Они ещё раз обнялись, и за Торсой захлопнулась дверь. Моорна вздохнула, готовясь к самому неприятному: уборке и мытью посуды.
Громоздкую бюрократическую машину очень трудно, фактически невозможно остановить. Именно из-за её громоздкости, когда каждое колесо вращается со своей скоростью и в своём направлении, торможение приводит к разрушению. А вот плавными мелкими поворотами руля можно придать всему движению новую перспективу. Ненужное на новом пути само отвалится незаметно для остальных колёс, колёсиков, болтиков и винтиков. Правда, скрежета, шума и содроганий всё равно будет очень много.
И начинается всё с мелких малозначащих — на первый взгляд — бумажек. Придёт бумажка, её примут, подпишут: «к исполнению» — и спустят на следующий уровень. Там примут, на её основе напишут несколько следующих бумажек, и они пойдут дальше по извилистым коридорам и картотекам.
