— Это мой эксперимент, занимаюсь теперь аромамаслами, хочу создать уникальный аромат для этого дома. Запах должен быть незабываемым. Но только твой дядя не в восторге, вчера он заявил, что воняет формальдегидом. Знать не знает, как он воняет, а еще какие-то сравнение проводит. Смешной такой!
Макс немного поморщился после этих слов, он старался скрывать свою гримасу как можно дольше: по комнате разносилась вонь со страшной силой еще с того момента, как подали чай.
— Кажется, сдохла очередная крыса, — захихикала тетя, — скажу сейчас же, чтобы проверили дом. У нас их здесь целое полчище.
— Получается, где-то тонет корабль, если все крысы бегут сюда, — то ли в шутку, то ли всерьез произнес дорогой племянник.
— Хоть я и не любитель твоих художественных сравнений, но, возможно, ты прав. Надеюсь, конкуренты Кости провалятся сквозь землю. Представляешь, один недоумок решился построить завод на другом конце города. Его инициативу мэр одобрил, сказал, что нужно привлекать в город капитал. А я считаю, что превратят наш город в гиблое место. Выйти будет страшно. Представляешь, какие потоки рабочих сюда хлынут, и так в городе пробки, людей столько, что плюнуть некуда. Взяла бы и выкупила весь город. И жила бы в нем вместе с Мишей и с Костей. Ну и тебя бы, разумеется, всегда ждала в гости. Ты очень вовремя приехал, сегодня к нам придет Тимофеев. Должен вместе с Юркой прикатить! Как раз увидишь своего одноклассника.
— Ой, не хочу никого видеть, — заявил Макс. Он открыл окно, так как становилось удушающе от противного запаха. По дому уже вовсю носились работники в поисках источника зловония.
— Это еще почему? Вы же так дружили с Юрочкой в школе. Поняла! Это все столичное влияние, теперь Юра для тебя низшее существо, провинциал. Когда твой горе-отец укатил за границу и оставил тебе жилье, ты совсем изменился, мой милый. Отказался от многих, нет, я не против, старую кожу нужно сбрасывать и выкидывать, но ты радикал, ты ее сдираешь вместе с мясом.
— Знаю, что звучит дико, но я до сих пор считаю Юру лучшим и единственным другом, несмотря на то что не общались после выпуска.
Оба опустились в молчание, Максу больше нечего было добавить, не станет же он копаться в зловонной яме воспоминаний и выгребать куски из памяти.
— Ты всегда что-то недоговариваешь. Скрытничаешь. Утаиваешь. Тетка давно поняла — господь наделил ее даром видеть то, что скрыто от других — у тебя большой разлад с сердцем. Мой племянничек, почти как сын, делает какие-то вещи ради одобрения, забывая, что сердце его изнывает и требует чего-то другого. Так зачем ты приехал? Что ты сделал или сделаешь?
— А это тетушка, — начал немного нервничать Макс от пристального взгляда. Шурочка знала о душе дорого племянника больше, чем все на свете, — требует…требует еще и дядиного присутствия. Хотелось бы при нем все рассказать и при Мише.
— Господи, подожди. Какая я дура. Ты бы не приехал, если бы не…болезнь. Ах, — тетушка чуть не упала в обморок, — неужели ты болен и решил всем нам рассказать, чем и сколько тебе осталось? Я сейчас сама умру раньше тебя!
Тетушка так испугалась за племянника, что случайно откинула спинку кресла и чуть было не перевернулась на нем, но Максим живо ее подхватил и посадил на место.
— Умирает он, ну конечно же, с его-то столичной жизнью. Дышит не пойми чем, ест всякую гадость, еще, наверное, и спит со всеми подряд! Господи, за что на нашу семью эту свалилось?
Как Макс не пытался убедить тетушку, что с ним все в порядке и он приехал по делу к Константину Дмитриевичу, она не слушала. В гостиной столпились домработницы и юноша в сером костюме с подносом.
— Он приехал умирать, умирать, в родные края, — вопила Шурочка, катаясь по полу в истерике.
Воспоминания клубились в сознании. Одно из них перенесло племянника в ту самую гостиную, но она была куда менее темной, ведь свет гулял здесь в каждом углу, придавая каждой вещи величественное обрамление.
— Если еще раз сбежишь из дома, я лишу тебя всего, пойдешь ночевать к своему Юрке! — Александра Николаевна была больше гостиной, больше самого дома и ее твердая рука могла одним лишь ударом снести город, оставив на его месте лишь груду изуродованных зданий.
— Я не уходил никуда. Я был в саду, — тихо ответил маленький Максим. Он казался таким крохотным на большом диване, обитым бордовым бархатом.
Его мог унести с собой ветер, он бы блуждал по миру и наблюдал за людьми, иногда здоровался бы просто так, или затевал беседу. Ветер бы шептал ему незнакомые языки, обучал мудрости и был ему верным спутником и другом. Но он вынужден вжаться в обивку, слиться с нею, стать частью этой невыносимо светлой комнаты, и как на допросе отвечать только правду или немножко приврать, приукрасить, но сделать это так, чтобы тетя поверила, посмотрела в эти невинные глаза и расплакалась. А затем бы прижала к себе и попросила прощения, но она лишь продолжала настаивать на правде.