«Вы, дорогой наш, Кристофор, — ехидничали молодые студенты, — людей не всех уважаете. Представьте крестьянина. У него скотина дохнет, еды нет, а дети голодают. Да разве такое можно вообразить, чтоб человек так мучался? Он едет в город покупать магическое зелье на последние гроши, чтоб корову или козу на ноги поставить, чтоб она его детям молоко давала. А ведь он сам мог бы это зелье, будь у него знания и магические способности кой-какие, сделать. Эх вы, не любите вы простого человека, а Георг Блюм любит и почитает, и хочет, чтобы всем хорошо жилось. И чтобы каждый умел с магией обращаться. Обычный мужик магии боится. Такие, как вы, и запугали его, довели до скудного существования».
Часы тихо выполняли свою работу, суета стихала постепенно, пока не погрузилась в полное молчание. Георг Блюм заявил:
— Иногда по тиканью часов можно понять, хороша ли будет следующая минута или крайне мучительна. Но никогда невозможно знать наверняка, оправдано ли твое опасение, и почему немеют пальцы на руках всякий раз, когда где-то недалеко тьма распахивает свою зловонную пасть при свете дня.
Солнце озарило малиновым сиянием окрестности маленькой деревушки. Сады все еще благоухали — цвели разносортные поздние деревья. Аромат цветения путешествовал с ветром, проникал в жилища, щекотал детишкам носы. На пастбища пробирались лисы, вынюхивая добычу. Петухи горланили, радуясь новому дню.
«Вы так хорошо играли смерть в черном капюшоне А смерть — это покой или когда ты онемел от боли и ждешь, что червяки сожрут тебя?» — маленькая девочка с небесно-голубыми глазами протянула актрисе цветы.
«Не знаю. Наверное, смерть — это форма жизни. Но только человек еще об этом не знает», — ответила актриса, рассматривая белоснежный букет.
Лепестки с веток льнули к земле, застилая собой скучную жухлую, опаленную солнцем, траву. Перед падением они танцевали в ветряном безумстве. Тихо бежала маленькая прозрачная речка по жженой земле, обходя стороной деревню. И где-то вдалеке грозно, как раскатистые небесные удары, гремели колокола. Красный дым сигнальной ракеты медленно таял в воздухе, распугивая птиц.
Инга лежала рядом с конем, припорошенная белыми цветами на окраине дороги. Из окровавленного рта пытались вырваться звуки, похожие на слова, но покой настиг ее и верного друга раньше, чем опавшие цветы соткали для них одеяло.
Макс резко затормозил на светофоре, отчего сильно напугал Мишу.
— Ты в порядке? — поинтересовался мальчик, он все еще пытался осмыслить вчерашнее происшествие. Макс разбил голову при падении, совершенно добившую Шурочку: она не выходила из комнаты Макса до его пробуждения. Вызванный в особняк знакомый врач зафиксировал легкое сотрясение.
«Кажется, мне уже никакие деньги не нужны, — произнес в бреду Макс, — наверное, я приехал не за этим, а потому что так надо».
«Конечно, ты приехал, потому что соскучился по нам, мой мальчик. Не переживай, не крути головой, вот так, хорошо», — шептала тетя, аккуратно приглаживая измазанные кровью кучерявые волосы.
— Да, — спустя минуту ответил Макс, когда они уже добрались до супермаркета. — Не переживай, в этом городе чувствую себя как-то иначе, более агрессивным, что ли.
— Я тоже, — начал кузен,- особенно по утрам, как будто всю ночь где-то бродил, а перед будильником вдруг тебя кинули на кровать.
— И часто у тебя такие ощущения? — Макс насторожился, ведь ему уже приходилось блуждать ночами вне дома.
Он припоминал, что к нему являлся один томный мужчина. После окончания школы юноша совершенно забыл об этих встречах, но, находясь в городе, ощущал чье-то потаенное присутствие: невидимое множество глаз следили за ним. Зрение имели даже ветки. Большакову прошлой ночью снился сон, в котором он снимает пустые окровавленные глазницы, как яблоки, с большого дерева. А под ним сидит девушка с пепельной кожей, ее тело походит на античную статую, залитую кровавыми пятнами. Девушка плачет и ест глаза, которые только что сама стянула с дерева.
— Зачем ты их ешь? — Макс произносит слова уверенно, он не боится ожившую статую.
— Мне нужны силы. Я и так в этом сне уже слишком долго, — отвечает девушка. Ее челюсти механически двигаются. Теперь она похожа на человекоподобного робота.
— Неужели ты не можешь выбрать другой сон? — сказал Макс.
Юноша присел рядом с незнакомкой, ему не хотелось узнавать ее имя. Девушка должна остаться в его сне этой живой куклой, чтобы больше никогда ее не вспоминать.
— Я Анна. И я не могу выбрать другой сон, — но девушке хочется, чтобы Большаков знал о ней гораздо больше, чем может вместить в себя этот сон.
Большаков немного подвинулся к девушке, он сорвал плод с дерева — яблоко. Настоящее красное яблоко.
— Вот, держи, — он протянул девушке яблоко. От этого жеста глаза ее наполнились черными слезами.
— Ты настоящий волшебник, спасибо! Я уже и забыла, что значит настоящая еда.
Макс срывал яблоки с веток и подавал растроганной Анне. Так продолжалось немыслимо долго.
— Хотелось, чтобы ты навещал меня, а не пропал навсегда.