Дом был окружен сапфировой мерцающей ночью, полной небесных светил и светляков. Большаков пролистал несколько десятков пропущенных от Лизы-Элизабет, сообщения от нее так и остались непрочитанными. Девушка забрасывала каждый час по меньше мере более двухсот сообщений, она истерила, требовала внимания к себе, затем рассказывала о своей любви к Большакову, рисовала красивую картину будущего. Но Макс понимал, что в Верхнем Тумане он становится кем-то другим и беззаботные минуты счастья, и полные кричащего безумия и извращения на Большой Садовой должны остаться в прошлом.
Большаков бросился прочь из поместья, он не помнил дорогу к дому Алисы, но продолжал бежать. По дороге ему встретился велосипед, почти развалившийся, с кривым рулем. Макс решил подсвечивать темный путь скудным фонариком на телефоне. Ветер подгонял кривенький велосипед, западал в барабанные перепонки и копошился в шевелюре Большакова.
Дом Алисы стоял на окраине тихой улицы, лес готовился к нападению. Из него выныривали темные кричащие птицы, проводящие каждую ночь в кошмарной агонии. Лиса выглядывала из темноты, она готовилась к очередной ночной вылазке, дабы утащить в своей темное хвойное царство кого-то из домашних.
— Лучше бы ты воровала дурные мысли и сны, — прошептал Большаков.
Ему не трудно было забраться на второй этаж по фасаду небольшого домика, миновав глухого пса, спящего в будке. Большаков открыл осторожно настежь окно и ввалился в комнату к спящей Алисе. Девушка открыла глаза.
— Мой отец тебя пристрелит,- прошептала только что вышедшая из сна.
Большаков тихо рассмеялся и поцеловал девушку, затем нырнул под одеяло к ней.
В предрассветном тумане Макс тихо покинул дом на окраине города, он шел с беззаботной улыбкой, чувствуя, что совершил горькую и непростительную ошибку. Большаков потянулся во внутренний карман за зажигалкой, но обнаружил непрочитанное письмо от Марины, о котором он благополучно забыл.
«Наверное, фанатеет от меня, записками балуется, словно она кокетка из 19 века», — подумал Большаков и не стал разворачивать бумажку. По дороге до поместья Константина Игоревича он много дымил, сигареты таяли у него в руках.
— Давай, выноси его, он в обмороке! — кричал Гюнтер, волоча на себе товарища и стараясь не упасть с тяжелым грузом с крутой лестницы.
Анника бросилась помогать однокурснику, она проверила на бегу пульс Гросса — жив, сердце медленно бьется. Молодые люди тащили его по мокрой, совершенно безлюдной улице. Никто не отвечал звавшим на помощь. Гюнтер взвалил на себя товарища и побежал вверх по улицам, стучать во все двери, в каждый дом, но никто не отпирал. Лишь у небольшого храма нашелся извозчик, который заломил цену, но все же вызвался доставить молодых людей в поместье Хартманов.
В небольшой кибитке молодые люди смогли немного перевести дух и согреться. Анника сняла с шеи кольцо и надела его на указательный палец, быстро произнеся заклинание, вызывающее нечто похожее на маленький костер в ладонях, чтобы согреться. То же самое проделал и Гюнтер.
— Это вынужденная магия, за такое нас не оштрафуют, — кинула девушка в знак солидарности.
— Смотри, это письмо. Может, оно лишила Юстуса чувств? — Гюнтер потушил огонь в руках и принялся изучать письмо.
Всю дорогу до поместья Анника и Гюнтер не проронили ни слова, Паркс закинула в свою сумочку письмо, чтобы господа Хартманы не увидели его ненароком.
Юстус был окружен настоящей заботой и теплом. Близняшки порхали вокруг Гросса, прикладывали ему к ушам лекарства, укутывали в шерстяные пледы, плели косички на медных волосах. Когда тонкие маленькие ручки впервые прикоснулись с этой шевелюре, маленькие искры заплясали на огненных кудрях. Гюнтер смущенно посматривал на Аннику, ему казалось, что его строгая семья вдруг отбросила ледяные глыбы с сердца и впустила в свой дом не-Хартманов впервые за долгие годы. Анника тоже смущалась такому теплу, которое долгие годы после смерти младшего брата не посещало ее.
— Бедный мальчик, столько всего вытерпел за эти недели, — вздохнула Мерисса Хартман.
Родители Гюнтера ненадолго оставили друзей и близняшек, чтобы не мешать юным разговорам. Они перебрались в кабинет господина Хартмана, где обычно велись все семейные переговоры.
— Его отец был хорошим, деловым человеком…
— Мы не можем утверждать, что его уже нет в живых, — Мерисса бродила по кабинету, словно призрак.
— Но и не можем утверждать, что он погиб от рук революционером. Не думаю, что он не смог договориться с ними.
— Даже если и так, то он явно не жилец. Никто не жилец под этим куполом. Все живое там наверняка было убито, люди бьются под этим куполом и не знают как быть. Император слишком жесток!
Хартман снял очки и проговорил тихо:
— Не говори в таком ключе при наших детях. Они не должны ничего узнать.
— Да, милый, ты прав.