— В других нечто важное. Нет смысла утаивать, так вот, меня нашел странный человек вчера вечером. Я сидела с подругами в ресторане, и вдруг высокий статный мужчина протянул долгую песню о том, что он давно ждет встречи с Юстусом Гроссом. Я подумала, что он увидел мой значок первокурсника, и поэтому подошел ко мне. Но он сказал, что видел нас вместе. И в этот момент мое сердце перестало биться, а ноги сделались каменными изваяниями. Позже он рассказал, что давний друг твоего отца и принялся расспрашивать, где ты остановился и у кого, и чем занимается твой дядя. И я решила, что он нагло врет, потому что человек, знавший твоего отца, мог бы приехать к тебе для разговора, а не подсаживаться к молодым девушкам в ресторане, наводя ужас и тревогу. Я перепугалась, Юстус. Мне и так тревожно спится, потому что я еле как поступила в университет, уговорив отца на эту авантюру. А теперь еще и странные незнакомцы, слежки — все это не нравится мне.
За окном дождь сметал все водными невидимыми руками. Птицы попрятались по чердакам и сидели там вместе с кошками по углам, готовясь после стихии снова к ужасу этой вечной охоты. Ветер заползал в дома через раскрытые окна, дыры и щели в стенах.
— Письмо, — вдруг произнес Гросс, он наконец решился его открыть.
— Если хочешь, мы можем выйти в другую комнату. Письма — это всегда личное, очень интимное. Я всегда покидаю комнату, если кто-то рядом, чтобы прочитать послание, — произнес Хартман.
Юстус согласился с тем, что ему лучше одному раскрыть письмо. Для этого он поднялсясо стреляющей свечой — которую откопал Гюнтер в гостиной — на второй этаж. Но раскрыть дверь не решился, поэтому уселся на верхней ступеньке и принялся читать едва различимый почерк. Часть текста была перечеркнута, что-то было замазано черными кляксами, но основной текст, который должен был дойти до Юстуса Гросса, был вполне ясен:
«Милый, любимый мой, свет очей моих, Юстус. Я не нахожу себе места после этой трагедии, после этого чудовищного акта несправедливого насилия. Мой мальчик, я жива, но не пиши мне и не пытайся меня найти. Это будет мучительно. Прости за то, что уехала. Я знала, что это все случится. Но я уехала по другой причине, раскрыть которую пока не могу. Однажды мы встретимся, и я тебе расскажу обо всем, что знаю. Но сейчас обучайся магии и по возможности покинь империю раньше, чем революция выжжет ее дотла. Твоя мама».
Из темных, кошмарных, населенных самыми дикими существами, глубин выползло мерзкое чувство. Гросс сражался с тошнотой и отвращением. И изнутри его раздирало отчаяние, он не мог поверить в то, что родная мать его бросила в день трагедии. Она знала о ней, таила внутри себя страх или она надеялась, что восстание случится?
«Почему ты так со мной поступила? Да какая ты тогда мать?» — внутренний голос тихо пищал, как беззащитный хорек, загнанный в угол.
Гросс решил не рассказывать о содержании письма Гюнтеру и Аннике, по крайней мере он решил, что сейчас не самое подходящее время делиться с ними об этом письме. Его мать была в бегах, и скорее всего, ее тоже разыскивала черная гвардия. Гросс старался не думать об этом, он решил, что после ливня обязательно покажет послание дяде и обсудит с ним это письмо.
Воспоминания снова выпрыгивали из-за угла. Едкий дым и обжигающий огонь вновь и вновь возвращали в день трагедии. Юстус вспомнил глубокие глаза Катарины, ее смех, бальных гостей. И отца. Он был вечно занят, предельно обстоятелен и всегда разговаривал с сыном, как с дальним родственником, который обрушился на него в качестве кары небесной. Образ отца вновь вытеснил повсеместный огонь и людские крики. Гросс немедленно открыл дверь ногой и шагнул в темную комнату.
Точная копия поместья Гроссов покоилась на красном столе, свет в окнах сменялся безудержным пламенем. Его оранжевые языки лизали крышу, красные огненные зубья обгладывали окна. Лопнувшие стекла гуляли свободно по столу, переливаясь осколками.
Макс Большаков отодвинул конструкцию дома от себя, но Вайлет на это неодобрительно щелкнул пальцами. Поместье, утопающее во мраке, продолжало все еще поедаться огнем. Крики птиц и голоса отчаявшихся людей медленно гасли во тьме. По красной деревянной поверхности рассыпался черный дым вместе с миниатюрными черными птицами. Они падали замертво, складываясь друг на друга.
Макс молча наблюдал за этим, завороженный, совершенно обезумевший. Он переводил свой взгляд с выбегающего из поместья парня с проворной девчонкой на толпы разъяренных людей, кричащих что-то неразборчивое. Огонь продолжал клубиться во тьме, Большакову стало казаться, что запах гари прорывается к нему.
Ни Вайлет, ни Макс не заметили молодого в строгом костюме юношу, наблюдавшего из темного угла за ними. Его красные слезы текли по белому стеклянному лицу, губы едва шевелились в молитве.
— Стало быть, это выглядело кроваво, — вздохнул Большаков, — затем посчитал нужным добавить, — ужас. Это черный ужас. И почему люди додумались до такого!
— Это природа человека, — постучал костяшками пальцев по столу Вайлет.