Петя Гусев, уже успевший стать машинистом паровоза, как-то подтрунил, что Михаил не учится, а все «прохлаждается» на велосипедах. Ефимов отрезал:
— Попробуй ты так попрохлаждайся. Семь потов с тебя сойдет. Но учиться надо, сам вижу. Дал слово Владимиру в этом году поступить в техническое.
— И велосипед бросишь? — с любопытством посмотрел на него Петя.
— Ни за что! Вы еще увидите, как я Уточкина буду обгонять.
В 1899 году Михаил поступает в училище. Сделать это ему было легче, чем старшему Ефимову: он — брат железнодорожника. Успокоенный тем, что брат пристроен, Владимир уехал повышать квалификацию на вечерние курсы в Киев.
Михаил с Тимофеем тотчас после отъезда старшего брата ощутили, как им его не хватает. Без него и дом словно опустел.
А Владимир в письмах сообщал, что одновременно с учебой на курсах работает в управлении дорог конторщиком, что есть уже у него в Киеве хорошие товарищи. Одно из его писем ошеломило: женился!
Особенно разволновалась от этой новости мать. На пасхальные каникулы срочно отправила Михаила и Тимофея к брату — погостить, а заодно и поглядеть, кого это он там взял в жены.
В Киеве в доме на улице Рейтарской дверь им отворила молоденькая симпатичная женщина, с большими серыми глазами. Взглянув на высокого, крепко сбитого Михаила в форменной одежде и еще нескладного, долговязого Тимофея, приветливо улыбнулась, так что появились ямочки на щеках. Крикнула в глубь коридора:
— Володя! Встречай гостей! — И, широко распахнув дверь, пригласила: — Заходите, хлопцы, чего стоите!
Надя (так звали Володину жену) держалась просто, непринужденно. Братья почувствовали тепло и уют в этой бедно обставленной, но чистой квартирке. Разговаривая с Надей об Одессе, о житье-бытье, о планах на будущее, Михаил с Тимофеем многозначительно переглянулись. В их глазах было полное одобрение выбора Владимира.
Вечером у брата собрались друзья — сослуживцы и товарищи по курсам, видимо такие же, как и он, бедняки, жаждущие приобщиться к знаниям. Надя радушно рассаживала гостей у стола, застланного белой льняной скатертью, ставила самовар.
Михаил с интересом слушал завязавшийся разговор. Сперва обсуждали новую постановку в театре Соловцова, вспоминали о какой-то поездке по Днепру на острова и предлагали повторить ее нынешним летом. Затем перешли на служебные невзгоды, на политику… Заговорили о волнениях в железнодорожных мастерских и паровозном депо, о бесчинствах жандармов, о слежке за знакомыми студентами университета. Заспорили, зашумели. И тут Володя поднял руку, призывая товарищей к тишине, достал исписанные чьим-то аккуратным ровным почерком листки и начал читать:
— Над седой равниной моря ветер тучи собирает…
У Михаила перехватило дыхание. Услышанное заворожило его, тронуло в душе неведомые до сих пор струны… Ну и Володька! Где он раздобыл это? Что-то совсем новое появилось в жизни брата!
Надя рассказала Михаилу и Тимофею, что как-то к Владимиру приходили трое рабочих-железнодорожников и о чем-то долго с ним шептались. Поделилась тревожными мыслями, дескать, как бы бунтарские взгляды Володи не довели его до беды. Оказывается, и познакомились они с Володей в связи с небольшим «бунтом», правда, несостоявшимся…
Надя работала в посудной лавке. Нелегко приходилось ей и подругам. Задолго до рассвета уже надо было быть на работе — лавка на бойком месте, рядом с воротами Печерской лавры, а толпы богомольцев из далеких губерний тянутся еще с ночи. Заканчивать же работу приходилось поздним вечером. Приметил ее как-то Володя, стал чаще заглядывать в лавку да расспрашивать, как живется. Рассказала она ему, что за мизерную плату трудится от зари до зари. Володя вспыхнул: «Да ведь это настоящая эксплуатация!»
В другой раз пришел и принес большой лист бумаги. А на нем — петиция к киевскому губернатору. На, сказал, пусть под этой петицией все подружки распишутся, а он отнесет куда надо. Дольше ведь терпеть нельзя.