В тот момент, когда Крупская принялась тормошить своего супруга, тот был уже необратимо мертв, а на его шее – то есть вокруг нее, там, где беспутную голову срубил виртуальный меч – у него уже проступал багрово-алый стигмат. Пустые остекленевшие глаза смотрели в беленый потолок, растрепанная бороденка и венчик волос вокруг бурно развивающейся лысины выглядели особенно жалко, и испуганную Наденьку пронзило острое чувство, что именно сейчас в ее жизни закончилось все хорошее, и начался один сплошной кошмар. Ильич был ее ставкой на всю жизнь, она чувствовала его разрушительный потенциал, и только с ним она могла рассчитывать на судьбу, хоть в чем-то отличающуюся от серой нудной участи девушки из образованной семьи без особых талантов и достоинств. Но суровая действительность оказалось даже гораздо хуже той участи, которую она для себя предполагала.
Доктор и полиция, вызванные встревоженными соседями, появились очень быстро, а за ними явились понятые и прочие свидетели. Бедной Наденьке бы сразу, как только она поняла, что Ильич скопытился, хватать ноги в руки, документы и деньги в ридикюль – и бежать в сторону французской границы, но не догадалась. Ее, заплаканную и несчастную, полиция в первую очередь и арестовала. А то как же – больше же некого, а раз есть убийство, то должен быть и арест. Была с мужем в квартире наедине, и по невыясненным мотивам задушила его во сне шнурком от ботинок. Вот и след от удушения на месте… И полицейскому инспектору было совсем неважно, что удушаемые обычно не орут как резаные на весь дом, а лишь тихо хрипят, брыкаясь и пытаясь освободиться. Данному представителю сил правопорядка эти подробности были безразличны. Факт убийства налицо, других подозреваемых поблизости нет, а жены, любой ценой стремящиеся избавиться от своих мужей, в европейской криминальной хронике – самое обычное дело. А посему – арестовать и в тюрьму. Самый справедливый в мире швейцарский суд разберется с этой русской эмигранткой. Знаменитый инспектор Лестрейд не был целиком выдуман Артуром Конан-Дойлом, как раз жившим и творившим в это время, а имел прототипов в реальной жизни.
Впрочем, у Наденьки еще оставалась надежда, что патологоанатом разберется в том, что стигмат от виртуальной декапутации совсем не похож на странгуляционную борозду[19], что собратья-революционеры и сами не поверят в ее виновность и скинутся на адвоката, а самое главное – на то, что Серегин не захочет посылать на смерть изрядно грешную, но все же слабую женщину и вытащит ее из любой темницы, чтобы самолично свершить над ней свой приговор. А впрочем, как будет говаривать ныне здравствующий молодой офицер германского генерального штаба Вальтер Николаи: «Нет отбросов, а есть кадры»; быть может, и вдова Ильича сгодится Серегину в этом или последующем мирах. И неважно, что он сам об этом пока не знает. Информация о сложившейся у Наденьки ситуации дойдет до него гораздо быстрее, чем провернутся ржавые шестеренки швейцарской судебной системы.
Шестьсот первый день в мире Содома. Утро. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский.
Визит в Тридесятое царство Марии Федоровны был вполне вероятным, но совсем не обязательным. Любопытство во всех подлунных мирах погубило уже множество кошек, хотя губить вдовствующую императрицу мне совсем не хочется. Экая роскошная во всех смыслах женщина; и даже удивительно, что у такой умной матери старший сын вырос балбесом. Вплыв черной лебедью в мой кабинет через портал, Мария Федоровна поманила за собой младшего сыночка, осмотрелась, а потом присев в легком реверансе, обращаясь ко мне, произнесла грудным голосом с чуть заметным «европейским» акцентом:
– Ваша Светлость, простите, пожалуйста, глупую женщину, за то, что она была с вами так неучтива.
– А я на вас и не обижался, ваше вдовствующее императорское величество, – ответил я, – вы беспокоились за своего сына, предполагая, что я могу сделать ему что-нибудь дурное. Напрасно-напрасно. Напротив, я спас его от больших неприятностей и продолжаю спасать прямо сейчас, ибо все свои несчастья ваш сын носит с собой.
– Да, маман, – разведя руками, сказал Николай, – Сергей Сергеевич абсолютно прав. И ты тоже была права. Я оказался абсолютно непригоден к занятию трона, и даже чтобы стать добрым обывателем, мне понадобится долго лечиться.
