– Только б живы были, только б живы были, – как молитву пробормочет Гусь.
Не глядя на Умрихина, он достанет из своего кармана бутылочку воды.
– Вода, – скажет он.
– Как же так-то, Андрей. Как же так-то. Выходит, мы их того. Они ж гражданские.
Гусь не будет ждать от тебя ответа.
Закури. Огонек затрепыхается у самого носа.
Так, так, так, что мы имеем.
Похоже, для тебя в ночной пьянке был толк – в голове пустота. И Ольга, и вчерашние посиделки у бандерши, и кредит за квартиру, и Маркин со стекающей струйкой крови по подбородку, – где-то совсем далеко. Есть ты, и эта дорога, по которой несутся машины.
– Знаешь, Валер, Света… Ну, которая, вчера…
– Виктор.
– Что?
– Витя я, – отрывисто скажет Гусь, хищно сощурив глаза, вглядываясь в небо.
– А… извини…
Что сказать-то хотел? Ты посмотри на него, ему сейчас не до твоих откровений. По ходу, вчерашний взрыв хорошенько шандархнул по его головушке.
– У меня бог в желудке живет, – вдруг скажет Гусь, даже процедит сквозь потемневшие зубы.
– Что?
Он продолжит тихо, не глядя на тебя.
– У меня еще с учебки с желудком что-то. Кишку не глотал. Ну ее, боялся. И вот с тех пор у меня приступы. Это самое, раз в три месяца. Хрен его знает, гастрит, язва. И вот когда у меня болит, я, знаешь, это самое, про бога вспоминаю. Просыпаюсь ночью от боли и молюсь, значит, богу. Сильно молюсь, потому что боль страшная. Потом хлебушка пожую, чайком запью, и вроде как внутри все успокаивается. А часа через три опять. И опять по новой. Целый день вот так хожу с богом общаюсь. И на следующий день тоже. Он вроде как, это самое, о себе напоминает оттуда, из желудка. И главное, не знаешь, когда боль уйдет. Может, через три дня, а может, и через месяц. А когда боль на время затухает, внутри все-равно хреново. Все такое, это самое, мрачное такое. И Пальму не люблю, прям стыдно перед ней, она ж жалеет, ластится, а все равно. Заодно у бога за это тоже прощения прошу. Ну и вообще за все.
Гусь возьмет передышку. Помнишь, откуда прозвище пошло? С того самого первого дня, когда Саша испугалась рыка его овчарки. Саша отошла от испуга только на улице, и первое ее слово было – Гусь. Он и правда походит на гуся. Нос уточкой-гусочкой, глаза маленькие, как гусь важный, и шипел как гусь на Пальму.
– И вот как-то утром просыпаешься. И думаешь, это самое, че-то ночью вроде не болело. Каши овсяной поешь, посидишь. Не, не болит. После обеда опять не болит. И прям такая радость накатывает. Прям понимаешь, что бог-то он есть. Он вот был в желудке, а сейчас оттуда вылетел и он везде. Странное такое ощущение, оно недолго так. Вот смотришь вокруг, а он везде. Кровать, там, Пальма, деревья – все это как будто бог. И прям, это самое, слезы наворачиваются. Не знаю от чего, вот просто глаза щиплет и хрен чего поделаешь. А потом забываешь про это все, это самое, ну как… привыкаешь. Про бога уже не помнишь. И тут рраз! И опять он в желудке.
Помолчи вместе с ним. Да и сказать нечего. Ну разве что:
– А сейчас болит?
– Да болит, болит, – смущенно пробормочет Гусь и отвернется.
Весь съежился как мокрый гусенок.
Займись уборкой. Перед тем как провалиться в темноту, ты рвал и метал. Припоминаешь? Метал под ноги. Собери эти клочки и выброси в окошко к шприцам, пакетам и газеткам. Там им самое место. Только без этих сопливых кадров из дурацкого сентиментального фильма – сложить на торпеде обрывки фотографии и посмотреть в последний раз. А хотя…
Странно, да? На торпеде складывается не тот паззл, как будто кто-то подкинул тебе чужую фотографию сегодня ночью. Ну, вспоминай, ты видел Ольгу на той фотографии? Когда вырывал из альбома, было не до этого. Какое-то лицо на фотографии было, это точно. Это была фотография с последней страницы? Да, именно та самая, которую разглядывала бандерша. Отлично, идем дальше. Ночью, когда перед глазами раздваивалось, ты сумел навести фокус? Или было уже все-равно? А не рыдал ли ты, случаем, слезы не застили глаза, было достаточно света от маленькой лампочки в салоне? Глаз не ее – щелочка с веселыми морщинками, заостренный подбородок, нос вздернут, длинные волосы. Да, когда вы встретились у нее были длинные волосы, но потом… Да и не обесцвечивала она их никогда, у Ольги всегда были черные волосы, разве что, подкрашивала рано поседевшие завитки на висках.
Это не Ольга. Повтори еще раз – это не Ольга.
Как ощущения? Как будто в чужую спальню заглянул, да? Запахи пота, грязных простыней и комочков макияжа на ватных палочках бьют в нос. Сунул свой длинный нос по самое не хочу. Поздравляю. Телефон? А что телефон? Люди иногда ошибаются номерами, не знал разве? Бывает же такое – набираешь номер, полностью осознавая каждую кнопку, боясь ошибиться, проговаривая про себя названия циферок, сверяясь с номерами на дисплее, и – на тебе, незнакомый настороженный голос, как будто из параллельной реальности. Не туда попал. Промахнулся. Невинная, легкая, случайная шутка связи.
