Сопромат полностью

– Бля, у него ствол, – заорал Леший и выпростал телескопическую дубинку из высокого ботинка. На автомате он колошматил объекта по ушам, лицу, темени.

– Твою мать, не трожь его. – Карабин попытался схватить дубинку.

Дух перестраивался на обочину. Карабин протиснулся между передними сиденьями и стал оттягивать пассажира от Лешего, который по привычке быстро-быстро, зажмурившись, продолжал колотить своей дубинкой. Дух, наконец, притормозил, спокойно достал из кармана упаковку из-под влажных салфеток, украшенную желтыми ромашками, и вытянул свою волшебную тряпку.

– Разойдись, пацаны. – сказал он, и, схватившись за голову пассажира, аккуратно приложил тряпку к его окровавленному лицу, как ребенку, который испачкался земляничным вареньем.

– Мертвому припарка, – сказал Дух. – вырубили агнца.

– Чего, тавой? – испуганно спросил Леший и выдавил под натиском сурового взгляда Карабина: – Че я-то?

Лошманов проснулся среди ночи от шума дождя, вскочил и долго сидел на кровати, осознавая себя в трезвой реальности. Вот я, один, на улице дождь – по складам, про себя проговаривал Лошманов. На этом мысли и слова застопорились, и он просто смотрел в окно, на котором проигрывались разные блеклые картинки, как будто наяву продолжил свой короткий бег бессмысленный сон. Если бы в голове не гудело и не стонало от синтезированного печенью яда, он бы, наверняка разложил бы их по полочкам, сделал бы логические выводы и завалился бы на боковую, наутро напрочь забыв об этом кино.

Он видел того парня в пятнистой форме, который бежал по залитой солнцем восточной улице придерживая собственные кишки – еще несколько шагов, и тот падает замертво, подняв вокруг себя облако пыли. Он видел Веру, еще молодую, трепыхавшуюся под его иссушенным, но сильным телом. Он видел уродливое красно-синюшное лицо двухнедельного сына, голова то и дело запрокидывается. Он видел банкет с обжирающимися людьми, блестящие губы, остатки еды, застрявшие в старческих зубах. Он видел длинный тюремный коридор, стены которого как будто покрыты желтым жиром. Он видел, как оседает высотное здание, выплевывая из себя куски бетона и офисную утварь. Он долго смотрел на это все завороженный, и в какой-то момент услышал сам себя, тихо твердящего – я, я, я, я, я, словно отвечая кому-то невидимому, задавшему простой и жестокий вопрос – кто ты?

Лошманову вдруг стало страшно. Это были те самые картинки, которые, скорее всего, будут прокручиваться в его голове в последние секунды жизни. Может быть, картинки эти и всплывают как мгновенное и необходимое объяснение своего «я». Когда там спросят его, Лошманова, кто он, вот эти неупорядоченные комиксы и станут его косноязычным объяснением – вот же я. Не хороший и не плохой, какой есть. Тот дознаватель, наверное, каждый раз смеется над этими пожитками суетливых людей. И просто обхохатывается, когда вместо правдивых, смердящих кровью и спермой набросков видит глянцевые фотографии, сделанные в бесконечных путешествиях: это я на фоне эйфелевой башни, а это я гляжу в воду с тауэрского моста, а вот он я, справа, на кипрском пляже в модных плавках, а это салатик, который я отведал в Венеции – в общем, все те жалкие однообразные оправдания несчастных людей, вывешенные в социальных сетях. Хотя вряд ли эти солнечные открытки пройдут вереницей перед глазами в последние мгновения жизни.

Лошманов не пытался приукрасить свою жизнь, в  интересные места его не тянуло, приключений на свою жопу не искал. Не чем было даже похвастать. Но и стыдиться нечего. Почти нечего. Совсем недавно он был близок к тому, чтобы пресечь большое зло, а теперь послал все к ебени матери – молодец, управился, умыл руки. В того, наверху, который на самом-самом верху, он, конечно, не верил. Его хватало только на то, чтобы, когда непосредственное начальство и коллеги дергали бровями и закатывали глаза, указывая наверх, в шутку представить, что тот некто наверху – не очередной тупица со звездами на плечах и толпой подчиненных за плечами, а непознанный абсолют и начало всех начал.

Он испугался того, что прокрутив картинки из жизни, он может прямо сейчас умереть. А что его держало здесь? Работа для видимости и положение содержанки, кормящейся из бездонной бочки бюджетного финансирования. Затерялся в списках казенных ведомостей и делает вид, что живет. Не нужен ни кому, не пригодился, ни конторе, ни Вере, ни сыну. Как-нибудь обойдутся и без него. Застрелиться что ли? – подумал Лошманов, – ну, а чего кота за хвост тянуть?

Он вслепую прошел на кухню закурил, выдувая дым в открытую форточку. Последние картинки с падающими зданиями не давали покоя, как будто он сам был в этих зданиях, навсегда скрываясь под завалами.

На улице уже рассвело. Первая партия рабочего люда выходила из домов, заполняла метро и скапливалась в пробки на дорогах. Лошманов сидел в служебном шевроле представительского класса – в первый раз воспользовался своей привилегией на новом месте службы.

– В офис? – мрачно спросил шофер.

– На Летниковскую, в плазу.